— Они… они больше не жгут.

Это сработало. Но это не было лечением. Это была подпитка.

Я не убрал мёртвый каркас. Я просто оживил его своей энергией, заставив его временно мимикрировать под родную ткань. Это как подкрасить ржавчину, чтобы она не бросалась в глаза.

Рано или поздно она проступит снова. И потребует новой дозы.

Я не вылечил его. Я сделал его зависимым. От моей Живы. От меня.

Чёрт. Это было одновременно и ужасно, и… интересно.

— Прошло! — выдохнул он с таким облегчением, будто его только что помиловали на эшафоте. Он недоверчиво рассматривал свою руку, поворачивая её так и эдак под тусклым светом фонарей.

— Временно, — честно предупредил я. Мои слова прозвучали как холодный душ после их облегчения. — Это как качественная косметика для покойника — маскирует синеву, но не лечит причину смерти. Каркас, который я вшил в ваше естество, остался внутри. Моя сила просто сделала его временно «своим» для вашего организма. Но как только её действие ослабнет, отторжение начнётся снова. Нужно постоянное наблюдение.

— Значит, в клинику? — Долгоруков мгновенно перешёл от шока к действию. Он уже воспринимал меня как своего командира. Он включил двигатель.

«Белый Покров» встретил нас сонной тишиной ночной смены.

Пустые гулкие коридоры, тусклый свет дежурных ламп. В приёмном покое за стойкой дремала дежурная медсестра. Варвара Степановна.

Пожилая, полная, с лицом, которое, казалось, высечено из камня и не меняло выражения со времён Туркестанской войны. Она видела всё: агонии аристократов, истерики их любовниц, тайные смерти и чудесные исцеления.

Её ничем нельзя было удивить.

Она даже бровью не повела при виде нашего странного кортежа: раненый барон, бледная графиня и я, поддерживающий воскресшего поручика. Она просто взяла чистый бланк карты.

— Отдельную палату, — скомандовал я. — Капельница с глюкозой и витаминным комплексом. Легкие седативные — настойка валерианы будет в самый раз. И круглосуточное наблюдение за кожными покровами.

— Диагноз для карты? — Варвара Степановна уже начала заполнять документы своим каллиграфическим почерком.

Я сделал паузу, глядя на неё. А затем продиктовал, чеканя каждое слово: «Острая диссоциативная девитализация энергетических каналов вследствие нерегламентированного магического воздействия».

Я только что на ходу изобрёл новую болезнь. Идеальный диагноз.

Он ничего не объяснял по сути, но звучал так солидно и наукообразно, что ни один проверяющий из министерства не посмеет в нём усомниться.

Свиридов вцепился в мой рукав, когда санитары готовились везти его в палату. В его глазах был почти щенячий ужас.

— Вы не оставите меня? Не бросите?

Синдром привязанности к спасителю. Классика посттравматического стресса. В его глазах я теперь был не просто врачом.