В тусклом свете уличных фонарей, проникающем через окна машины, мы все увидели это одновременно.

На тыльной стороне его ладони, от запястья к суставам пальцев, медленно, словно невидимые чернила на пергаменте, проступали тонкие чёрные линии.

Они ветвились, сплетались, создавая причудливый, болезненный узор. Как русло высохшей реки.

— Что… — Свиридов с ужасом уставился на свою руку. Он попытался стереть линии другой рукой, но они были частью его кожи. — Что это? Что со мной⁈

Аглая не вскрикнула. Она издала тихий, сдавленный звук, полный суеверного ужаса, и отшатнулась в самый угол сиденья.

Долгоруков смотрел в зеркало заднего вида на руку Свиридова, и на его каменном лице впервые за весь вечер отразился чистый, неприкрытый страх.

А я смотрел на чёрные линии и чувствовал, как внутри меня всё холодеет.

Все смотрели на руку Свиридова, как заворожённые, словно на ядовитую змею, выползшую из рукава.

Я же смотрел на узор с холодным, отстранённым интересом учёного, столкнувшегося с аномальным явлением.

Активировал некро-зрение и увидел проблему во всей её неприглядной красе.

Когда я «сшивал» его разорванные каналы, то использовал некромантскую энергию как каркас — временную опору, на которой должна была вырасти новая, здоровая ткань живительной силы.

Это было как арматура в бетоне. Как хирургические швы на ране. Швы должны были рассосатся сами собой, стать частью его ауры. Но они не рассосались.

Теперь, когда его собственная, живая энергия начала циркулировать по восстановленной системе, она столкнулась с этим мёртвым каркасом.

С чужеродной структурой. Конфликт живого и мёртвого. Классическое энергетическое отторжение. Его организм, его душа, пыталась избавиться от этой некромантской «занозы», выталкивая её наружу, на периферию. Через кожу.

— Что со мной происходит⁈ — голос Свиридова дрожал от паники.

— Попробуем кое-что, — сказал я максимально спокойно, как будто это была рутинная процедура. Моё спокойствие было их единственной надеждой. — Дайте руку.

Он протянул дрожащую конечность, как утопающий хватался за соломинку.

Я осторожно взял его ладонь. Она была холодной, как лёд. Я сосредоточился, отсёк всю свою тёмную сущность, оставив только чистую, целительную Живу, и влил микроскопическую, ювелирно отмеренную дозу в его руку.

Не в тело. А прямо в устье одной из чёрных линий, у самого запястья.

Энергия потекла не хаотично, а как вода по руслу, точно следуя чёрному узору, заполняя его изнутри.

Линии не исчезли. Но чернота стала… менее плотной. Она посветлела, превратившись из цвета антрацита в цвет мокрого асфальта. Пульсирующий, болезненный узор словно успокоился, насытившись моей Живой.

— Холод… холод отступает, — прошептал Свиридов, с удивлением глядя на свою руку.