Вечер, имеет право расслабиться.

Народ подтягивается, становится гораздо более шумно, чем днём и, соответственно, более весело. Звякают ложечки о металлические вазочки, раздаются возбуждённые голоса, из динамиков льются сладкие мелодии «Аббы» и «Бони М».

Юноши распушают хвосты, пытаясь произвести впечатление на девушек, а девушки стреляют глазками и пьяненько похохатывают. Воздух искрит от редко и трудно реализуемой чувственности под гнётом общественной морали.

Но всё же жизнь советской молодёжи течёт весело, хоть и более целомудренно, чем в будущем, во времена моей дочери, например, но зато более душевно.

Перед Куренковым на столе лежит конверт. Я сажусь за столик напротив и протягиваю руку для рукопожатия.

— Ну, здорово, Егор всесоюзного значения.

— Вы что, Роман Александрович! Всесоюзного значения у нас только пенсионеры могут быть, ну и здравницы ещё.

— И вот ещё некоторые Егоры. Тебе письмо от Злобина, кстати.

— Ого, тайная переписка? — оживляюсь я.

— Что там? — спрашивает он, протягивая мне конверт. — Показывай.

— Не, страшно открывать, — улыбаюсь я. — Не буду пока.

— Открывай давай, — настаивает Куренков.

— Давайте, я вам лучше расскажу о поездке.

Я рассказываю об узбекской части своего турне. Обхожу стороной оружие, и отношения с Айгюль. Про оружие не знаю, говорить или нет. С одной стороны, лучше не надо, а с другой он может сам об этом узнать, и тогда будет неловко и почти невозможно объяснить, как так произошло.

— Смотри-ка, у себя в усадьбе разместил, большое уважение. За что?

— Возможно, за смелость, отвагу, искренность и позитив. Я, мне кажется харизматичный молодой человек.

— Не знаю такого слова. Давай теперь про Москву расскажи.

— На самом деле, я и сам не понимаю, зачем меня звали, потому что разговор был очень неконкретный. О будущем, о возможности масштабирования… э-э-э… то есть о расширении бизнеса в сторону столицы.

— Это какого, игрового что ли?

— Да, именно. Ну, а что, потенциал в этом плане у нас хороший, можно попробовать, только нужно иметь в виду, что там конкуренция будет, могут возникнуть осложнения. Да и Цвету, братану моему, может это дело не понравиться.

Потом я рассказываю про фабричные дела и про Валентину, и про Снежинского.

— Можете вы его прищучить как-нибудь, говнюка этого?

— Может и сможем, посмотрим.

— А ещё надо Курганову подстраховать, а то вдруг она не поступит. Она уже два года назад школу закончила, а в ВУЗе конкурс четыре человека на место. Если провалится, обратно приедет и все усилия пойдут прахом.

— Ладно, подумаю, что можно сделать, — обещает Куренков. — Ты мне всё рассказал?

— Ну, вроде всё самое важное, — пожимаю я плечами.

— Давай, теперь неважное.

Я качаю головой и улыбаюсь.