А может, она эту аферу продумала и уговорила меня жать на кнопочки? Точно, это все она устроила, чтобы обмануть своего отца. А я, глупый и наивный, был в нее влюблен, слушался и делал, сам не понимая, что делаю что-то плохое. Я ведь всего лишь простой менеджер, ничего не понимаю в строительстве. Даже не знал, что Хелен такой плохой архитектор и разработала неправильный проект с нарушениями экологических норм.

Льва трясло как от холода, но не из-за мокрой одежды, а от высокомерного тона Шанурина. Тот и правда все продумал до последней мелочи, уничтожая все улики и свидетелей. А теперь издевался над ним, в полной уверенности, что выйдет сухим из воды. Десятки жертв, страдания близких, многочасовые усилия полиции, а убийца зубоскалит без малейшего признака страха. На раскаяние Лев Гуров даже и не рассчитывал, понимая, что Олег Шанурин не тот человек, который будет жалеть о том, что своими рукам создал настоящий мертвый город с трупами на дне водоема. Единственное, о чем жалел этот молодой мужчина, что его попытке обогатиться помешал какой-то случайным образом появившийся опер. Из-за ощущения собственного бессилия Льву хотелось ударить со всей силы кулаком в лицо, чтобы стереть эту насмешливую улыбку-оскал. Бить и бить до тех пор, пока тот не закричит и не расскажет о том, что натворил. Кровью стереть зубоскальство, но он на службе закона и не может сам преступать черту, даже если это кажется сейчас справедливым. Придется снова скрупулезно месяцами выискивать доказательства преступлений Шанурина, тратить на это усилия, терять время.

А тот, почувствовав во взгляде опера молчаливую ярость и отчаяние, вновь оскалился:

— Что кислый такой, жалеешь, что деньги не взял? И я жалею. Дурак ты, потому и в операх бегаешь.

Гуров будто со стороны видел, как его кулак взлетел вверх и остановился прямо перед тонкими, растянутыми в усмешке губами. Его замедлил стук в металлическую створку:

— Товарищ полковник, тут вас спрашивают.

Гуров открыл дверь и выпрыгнул из автозака. Он прищурился от яркого солнца и всмотрелся в лицо человека перед ним. С трудом узнал Горца, который теперь выглядел стариком. Дрожащие руки, налитые красным глаза, обмякшее лицо — горе состарило его на много лет. К груди его были прижаты исписанные листы. Горец медленно, еле двигая губами, проговорил:

— Здесь мое признание, как и договаривались. Я все написал.

— Я помню. Мы нашли внука, Роберт жив. Но ваша дочь, она…

Седая голова начала трястись, плечи вздрогнули:

— Я знаю, моя девочка. Я все уже знаю. Зачем Хелен так сделала, я ведь любил ее больше всего в мире, я так заботился о ней. — Он протянул листы Гурову. — Я ведь сделал это, чтобы у меня была семья, чтобы они с Робертом хорошо жили. Почему, почему все пошло не так? Возьмите, возьмите, прошу.