Ах, как Честити понимала Родгара! Она бы тоже хотела как лучше, тоже пыталась бы уберечь Сина от опасности и удержать дома. И в конце концов стала бы его тюремщиком. Не каждому дано возделывать землю, проповедовать, приумножать знания. Кто-то рожден воином, защитником справедливости, вершителем закона.

— Если вам по душе солдатская жизнь, Родгар не вправе стоять у вас на пути.

— Не вправе? О, вы его не знаете! — Син горько рассмеялся. — Вообразите себе сплав могущества, шарма и неукротимого стремления к цели. Мало кто способен противодействовать Родгару. Стоит ему заявить, что я непригоден к армейской жизни — в лучшем случае мне предложат нестроевой чин.

Это не по мне!

— Значит, вот он какой… — задумчиво произнесла девушка. — Тогда погоня неизбежна.

— Узнав, что Хоскинз при мне, брат не будет столь ретив, но погоня неизбежна, тут вы правы.

— Генри Ужасный, отец, их люди, а теперь еще и Родгар, — сказала Честити, глядя, как Син доливает стаканы. — Странно, что мы еще не пойманы.

— Надеюсь, так оно и останется. — Он улыбнулся, поднимая стакан. — Не тревожьтесь, мой юный друг, я вызволю вас всех из этой передряги.

Они выпили за это и вернулись к еде, однако девушка впала в задумчивость. Итак, основной причиной, по которой Син Маллорен позволил вовлечь себя в их авантюру, было желание насолить брату. А что будет, если это желание ослабеет? Он сидел перед ней, по обыкновению оживленный, и рассказывал о своей службе в армии — о самых легких и необременительных ее сторонах. Он и не думал хвастать. Наугад выхваченные картинки из фронтовой жизни с юмором рисовали бравого офицера. Мало-помалу Честити заслушалась, часто улыбаясь, а то и смеясь услышанному.

Потом начались истории о Новом Свете, и она попеременно оказывалась то в глухой чаще леса, то на берегу стремнины, то среди индейских вигвамов, то в обильной стадами прерии. Син был замечательный рассказчик. Этот вечер «у камелька» сближал, как ничто иное, и хотя близость эта была по-своему интимной, а значит, опасной, ей невозможно было не поддаться.

Честити прониклась этим восхитительным ощущением — упиться легкостью общения, возможной лишь в давней дружбе или… или в удачном браке. Казалось, немного погодя она и Син разделят супружеское ложе.

Мысли норовили принять игривый оттенок, взгляд тянулся то к постели, то к рукам Сина, что так ловко управлялись с ножом и вилкой, то к его движущимся губам. Справа на щеке у него то появлялась, то исчезала едва заметная ямочка, заметить которую можно было лишь при вечернем освещении. Честити заметила также, что оно заставляет глаза Сина отливать золотом. Все это никак не способствовало трезвому расположению духа и приводило чувства в полный беспорядок. Обостренная чувственность дарила множество новых ощущений.