— Что, прямо так и призналась?

— Ну, не прямо так, — усмехнулся Саблин, — частично. Призналась, что била и прыгала. А умысел на лишение жизни отрицала, конечно, она хоть и дура, но не совсем. В общем, на срок ей хватило. А вот скажите-ка мне, Глеб Морачевский, вы зачем девочку спаивали, а? Сами не пили, я видел, а ей подливали. Нехорошо! Или виды на нее имеете?

— Да вы что, Сергей Михайлович! Какие могут быть виды на нетрезвую девицу? — в голосе Глеба послышалась плохо скрываемая брезгливость. — Я ей наливал ровно столько, сколько она сама просила. Я ей не сторож и не пастух, хочет пить — пусть пьет. Но вы же сами видите: она красивая девочка, и к ней наши опера все без разбора клинья подбивают. Если я рядом с ней сидеть не буду — обязательно кто-нибудь другой подсядет, и точно так же будет наливать, и она точно так же налакается и начнет засыпать. И что получится?

— А что получится? — поддел его Саблин, хотя, в принципе, уже и так понял, о чем хочет сказать сын Кашириной.

— Ну а то и получится, что или в пустой кабинет затащат, или завезут куда-нибудь на хату. Девке жизнь могут испортить. Жалко ведь. Она неплохая, глупая еще просто. А я ее доставлю домой в целости и сохранности.

— А сам, значит, ни-ни?

Глеб молча смотрел на него и не отвечал. Саблин вытащил новую сигарету, закурил и терпеливо ждал продолжения.

— Сергей Михайлович, — наконец заговорил эксперт, — вы меня простите, я ни в коем случае не имею в виду вас, и вообще… Но раз вы спросили — я отвечу: пьющий человек для меня не существует. И нетрезвая женщина никогда в моих глазах не будет женщиной. Она будет для меня просто существом в измененном состоянии, без половых признаков. Я вас не обидел?

— Да нет, — хмыкнул Сергей. — Мне, знаете ли, глубоко безразлично, существую я для вас или нет. Алкоголизмом я не страдаю, но выпить могу, причем немало, и порой делаю это с огромным удовольствием. А вы, стало быть, сами не употребляете?

Глеб отрицательно покачал головой.

— Никогда. И ничего. Ни капли.

— Именно. Не хочу находиться в измененном состоянии. Хочу чувствовать все натурально, так, как оно есть в жизни, как природой создано, как людьми устроено. Мне важна ясность сознания, понимаете?

Сергей кивнул. Он понимал. Но не понимал, как эти мысли могли зародиться в голове такого молодого человека. Сколько ему лет? Кашириной около пятидесяти, значит, ему лет двадцать пять, наверное, или чуть больше, во всяком случае, на тридцать он никак не выглядит. Татьяна Геннадьевна говорила, что он после института еще два года учился на допуски, да здесь почти год, значит, лет двадцать пять и получается.

Он внимательно осмотрел стоящего рядом эксперта, благо крыльцо здания горотдела было ярко освещено.