— А я надеялся… — он не договорил и лишь безнадежно махнул рукой.

— Как все ужасно! — проговорила Анна Владимировна, и ее глаза увлажнились. Она вытащила платок и промокнула их.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Марсильяк в сопровождении баронессы Корф. Его засыпали вопросами, и следователь терпеливо на них ответил.

— Неслыханно! — вскричал Владимир Сергеевич, воздевая руки к потолку за неимением небес, к которым можно было бы воззвать. — Значит, она убила моего брата, потому что он просто попался ей на пути?

— Она решила, что он может ее выдать, — объяснил Марсильяк.

Владимир Сергеевич объявил, что таких, как эта особа, надо изолировать от общества, хотя лично он надеется, что ей вынесут самый суровый приговор. Иван Андреевич пробормотал: «Не знаю, не знаю». Поступок Антуанетты, ее нежелание прощать вызвали в нем боязливое восхищение. Он даже подумал: кто бы мог так же отомстить за него, если бы с ним что-нибудь произошло? И никто не приходил ему на ум.

— Воля ваша, но тот художник был элементарно глуп, — запальчиво сказал Митенька. — Его так любили, а он предпочел кусок стекла настоящему бриллианту!

Никита заявил, что он должен сказать Антуанетте все, что о ней думает, но Марсильяк охладил пыл композитора, сообщив: его помощник Соболев уже сопровождает мадемуазель Беренделли в участок для более тщательного допроса, так что господину Преображенскому лучше приберечь свое рвение для другого случая. Что касается его, Марсильяка, то пусть дамы и господа не обессудят, но сейчас он должен в подробностях записать их показания, чтобы приобщить их к делу, на случай, если мадемуазель Беренделли одумается и решит отказаться от своих слов.

Общество вернулось в большую гостиную. Все как-то оживились, и Анна Владимировна даже велела подать припасенное для возврата в магазин вино. Аполлинарий Евграфович уселся за столом в углу, развернул бумаги и стал вызывать одного за другим присутствующих для дачи показаний. Тем временем Билли подошел к Амалии и спросил, как все прошло. Она пожала плечами.

— Маленькие недомолвки, большие несчастья, маленькие трагедии, большие трагедии, — сказала она. — Может быть, девушке следовало признаться художнику, а не ждать, когда он сам догадается о ее любви? Впрочем, — добавила баронесса, — легко судить о чужих поступках, о чувствах других людей. Человеческие отношения — тонкая материя и никто не умеет запутывать их лучше, чем сами люди.

— Вы так полагаете? — спросил Александр, подходя к ним и расслышав последнюю фразу.

Амалии не хотелось отвечать на вопрос, в котором подтекста было куда больше, чем собственно текста. Она молча обвела взглядом гостиную.

Марсильяк в углу допрашивал Владимира Сергеевича, прочие присутствующие сбились в группы.