Какого черта тогда здоровье гробите? Отпустили Левицкую после операции, — кровь в жилах стынет от осознания того, что Мика сейчас бродит где-то по Кракову слабая и беззащитная. — Неизвестно, где она и что с ней случилось за стенами клиники.

— Все с ней в порядке, — гинеколог исподлобья смотрит на меня. С неприкрытой ненавистью.

— Где она? — повышаю голос.

— Там, где вы ее не достанете. Не тратьте силы и время, — раздражает меня он.

— Буду тратить! Пока не найду, — мой тон звучит угрожающе.

— Оставьте девочку в покое! — не выдерживает врач и тоже поднимается.

— Не могу я, — признаюсь обреченно.

— Думаете, скрыли записи из истории болезни вместе с Каминским — и все вам с рук сойдет? — злится Пашкевич, а я понятия не имею, о чем он говорит. — Рано или поздно общественности станет известно, что вы творите. Закон бумеранга никто не отменял. А теперь идите к дьяволу вместе со своими угрозами и деньгами!

— О каких записях идет речь? Что на самом деле произошло с Микой? — хрипло спрашиваю.

Но доктор игнорирует меня. Разворачивается и широкими, размашистыми шагами следует на выход.

— Пожалуйста, — прошу тихо. — Помогите мне, — умолкаю на доли секунды, чтобы потом выпалить честно: — Я люблю ее.

Пашкевич замирает у двери, а его ладонь остается лежать на ручке, не поворачивая ее.

— Как сестру? — уточняет, не глядя на меня.

Едва не взрываюсь. Как же достали все тыкать нас этими мнимыми родственными узами! Чужие мы по крови!

— Мы неродные, у меня есть доказательства, — объясняю поспешно, лишь бы доктор не ушел. — Поможете мне? Нам обоим?

— Не думаю, что это хорошая идея. Отпустите ее, если любите, — поучительно выдает. А сам явно сомневается. Медлит, не торопится покинуть кабинет.

— Я не вру, — продолжаю я, мысленно молясь, чтобы врач мне поверил. — Я землю рыть готов, лишь бы найти ее. Но пока даже не знаю, в каком направлении это делать. Мика чужая в Польше. Совсем одна здесь. Без денег, без друзей. Я не желаю ей зла. Наоборот, уберечь хочу.

Врач оглядывается, изучает меня, будто решая, можно ли мне доверять.

— Что же тогда не уберегли? — бросает с вызовом. — От ваших родственников.

— Я правда не понимаю, о чем вы, — рычу я, вновь раздражаясь. — Мике стало плохо, и я сразу же привез ее сюда. Я был уверен, что она беременна и у нее что-то вроде угрозы выкидыша, но, как оказалось, все было ложью… — осекаюсь, не желая вдаваться в подробности.

Мика врала о своей беременности, чтобы расположить к себе деда и получить в итоге большую долю наследства. Семейные ценности для Адама всегда были на первом месте. И он без сомнений отдал бы все внучке, ожидающей малыша. И ее «любящему будущему мужу», который тоже оказался подставным.

Я ненавижу Мику за ее ложь, но в тоже время не могу ее потерять.