А потом я вдруг осознала, что единственная ценность моя в том, что я являюсь племянницей начальника отдела Генштаба графа Шувалова. Имея в заложницах меня, дядей, очевидно, можно как угодно манипулировать… Стоило мне прийти к этому простому выводу, как такая волна безысходности накатила на меня, что я без сил опустила голову.

Именно такой меня и застал Якимов, когда вернулся. Он вошел не один, а с двумя своими подручными. И с масляной лампой в руке, отчего в комнате сразу стало настолько светло, что я сощурилась, испытывая резь в глазах.

– Отлично, Лидия Гавриловна, – услышала я довольный голос Якимова, – вижу, вы осознали всю тяжесть вашего положения и желаете говорить.

– Что вы хотите, чтобы я вам сказала? – произнесла я, поднимая лицо.

Он, поставив лампу на обшарпанный стол, приблизился, и я попыталась заглянуть этому человеку в глаза, чтобы понять – осталась ли в нем хоть капля порядочности?

– На кого вы работаете! – тихо и вкрадчиво сказал он.

Я приподняла брови:

– Разве ж вы не знаете? – Во мне шевельнулась надежда, что, быть может, я поспешила с выводами и он не осведомлен о Платоне Алексеевиче.

И добавила, помолчав: – На Георгия Павловича Полесова. Я гувернантка его детей.

Якимов улыбнулся. Потом рассмеялся, поворачиваясь к своим подручным, и те хмыкнули тоже. А потом Якимов как-то резко дернул рукой – за мгновение до этого мне показалось, что сейчас он ударит меня, и я резко отшатнулась.

Лучше бы он действительно меня ударил. Но Якимов лишь подразнил, размахнувшись и положив руку в карман. И должно быть, сполна насладился мелькнувшим в моих глазах страхом и осознанием того, что имеет сейчас полную власть надо мной.

– Гувернантка, говорите? – снова хмыкнул он. – Ладно, называйте это гувернерством, если хотите. Мне очень жаль вас, Лидия Гавриловна. Вы, как и Алекс, оказались не в том месте не в то время. Не нужно было вам рождаться племянницей Шувалова и уж точно не нужно было идти у него на поводу. Шувалов ни сестру свою не уберег, ни вас… – И добавил еще тише и даже с участием: – Вот вы сейчас здесь с ума сходите от страха, а Платон Алексеевич, дядюшка ваш, только и молится, должно быть, как бы вы его не подвели. А вы молоды, красивы почти так же, как матушка ваша.

У вас свадьба в воскресенье. Зачем вам это все?

Пока он говорил, я смотрела в сторону. Я вполне чувствовала фальшь, с которой он жалел меня, и все равно по щекам текли слезы, коих у меня уже не было сил сдерживать.

Я очень хорошо понимала, что Якимов одного лишь добивается – моего ожесточения по отношению к дяде. Он, без сомнения, знает, кто такой Платон Алексеевич.

И еще я отметила, что Якимов уже два раза упомянул мою маму – будто он был с нею знаком. С нею, а не с отцом.