Мне не нравится, что его грузят работой даже здесь и в выходной день, но, прежде чем эта мысль успевает дозреть, получаю толчок сзади, после чего мимо ураганом пролетают две темноволосых головы.

– Твою мать… – шиплю, покачнувшись.

– Мишань! – громоподобный голос Руслана разносится по столовой, отражается от стен и окон. – Угомонись, живо! – рыкает он на нашего сына. – Хочешь нос разбить?

В течение секунды Миша сбрасывает скорость. Его глаза становятся похожи на два блюдца. Понурив голову, идет к отцу, бросая на него опасливые взгляды. Его напарник тоже притих, как и все за столом.

Кусаю губу, косясь на Чернышова.

– Захар… – лепечет бабушка Захара. – Ты как себя ведешь?

Вскинув руку, Руслан указывает на диван и железобетонно велит:

– На диван и посидите там пять минут.

Оба так и делают. Семенят, прилипнув друг к другу.

– Пять минут… – шепчет один другому."

"Ставлю тарелку с наггетсами рядом с запеканкой и ухожу на кухню за заварником.

Я прислуживаю родительским гостям лет с пятнадцати. Мне несложно. В семье, где на двух женщин приходится двое мужчин, это быстро становится привычкой, а для моей матери иное положение вещей всегда было неприемлемо, именно поэтому брат ни разу в жизни не мыл в этом доме посуду.

Надеваю кухонную рукавицу и забираю заварник.

Дети все еще на диване. Считают минуты.

– А варенье?! – всплескивает руками мама. – Варенье забыли. Андрей, ты принес? – смотрит на отца.

– Забыл, – сетует тот. – Голова совсем не варит. Возраст…

– Оля, – спохватывается она. – Сходи в подвал. На средней полке, рядом с огурцами. Возьми вишневое…

Опускаю заварник на стол, стряхивая пальцы.

– Я схожу, – Руслан встает, и я поднимаю глаза вслед за ним.

– Ни в коем случае! – пеняет мама. – Оля сходит…

Я чувствую шевеление воздуха и ловлю потяжелевший взгляд Чернышова. Глядя в стол, слушаю тихие шаги, пока он выходит из столовой, игнорируя попытки себя остановить.

Когда мы были молоды, он мирился с традициями нашей семьи. Не пытался устанавливать свои порядки, не выражал недовольства. Как гость, каким и являлся. Гость без особого права голоса. Так было когда-то. Их долго не впечатляли его достижения. Как и мои.

Повернув голову, смотрю на опустевший дверной проем.

Крошечным жалом меня колет понимание, что времена изменились. Руслан Робертович Чернышов больше не будет подстраиваться под кого-то, если ему это неудобно хотя бы в сотую долю процента. Ни под кого, кроме меня? Я бы хотела в это верить. Очень хотела.

– Миша, – откашливается мама. – Садись за стол. Захар, ты тоже.

– Папа сказал сидеть на диване…

– Иди, – смотрю на сына. – Пять минут уже прошло.

Вернувшись на кухню, мерю ее шагами.

Распускаю волосы, прислушиваясь к коридору.