Не мог я простить этому делавару ни махинации с военприемкой, ни то, что наши тяжелые танки в результате его действий оказались по своим характеристикам едва ли не хуже, чем Т‑34. И ездили эти КВ с вечно слетающими гусеницами, клинящим движком и собачьей писькой вместо орудия. Одно только название, что тяжелый танк, правда, броня все же соответствует.

Прислонившись к холодной дверце, потихоньку кемарил, вспоминая высочайшее чаепитие. Ведь кому скажешь, с кем чаи гонял, не поверят. И под урчание мотора, несмотря на задувающий в какие-то щели ветер, уснул.

Через несколько дней после приезда Колычев ошарашил новостью:

— Собирайся в командировку. Полетишь в Ижевск. Твоих гранатометчиков туда переводят. Подальше от фронта. Будут строить большой завод.

— А я тут причем? Я же не строитель! Чего мне там делать?

От этого предложения полковника завис напрочь. Блин. Где тут связь между диверсантом и заводом, я не видел совсем. То есть видел, но только если этот завод на воздух поднять. Так и сказал Ивану Федоровичу. Он начальственным рыком отмел мои возражения, но потом объяснил:

— Там строителей и без тебя хватает.

А ты, со своим нахальством и полномочиями, быстро все провернешь. Твоя идея была с этими стреляющими трубами, вот теперь и расхлебывай.

Полковник улыбнулся, показывая, что это он так шутит, а когда я опять попробовал брыкаться, пресек все отмазки, сказав:

— Не я это придумал. Так что выполняй. Сейчас в Москву, там получишь инструкции и документы. А оттуда дальше — в Удмуртию.

И видя мою вытянувшуюся физиономию, подбодрил:

— Ты не пугайся. Это недели две-три, не больше. А может, и быстрее все сделаешь.

Возвращайся, мы тебя ждать будем.

Вот, блин, работка подвалила! Меня что, за проныру-хозяйственника считают? И кто мог Колычеву такой приказ дать? Ну кто — понятно. От небожителей кремлевских идея исходит. Только вот зачем — неясно. Я поплелся собираться, попросив напоследок:

— Товарищ полковник, вы Пучкова пока сильно к немцам не гоняйте. У него бросок с левой еще плохо выходит. И ногу на вчерашней тренировке подвернул.

— Да не волнуйся ты, я знаю. Давай, иди уж!

«Себя от холода страхуя, купил доху я на меху я, но в той дохе дал маху я…»

Летели уже часа два.

Меня с недосыпу укачивало и тошнило. Поэтому, чтобы не оконфузиться перед несколькими гражданскими, что летели со мной, я, кутаясь в большой тулуп, которые всем выдали перед вылетом, орал песни. Вроде помогало. Пол, во всяком случае, пока не испачкал. И до моего ора дела тоже никому не было. В салоне все гудело, хуже, чем в вертушке, поэтому для разговора надо было кричать собеседнику в ухо. Так что бесед не вели, а каждый занимался своим делом.