Врач надевает на его лицо кислородную маску, а затем мы все бегом идём по унылому белому коридору.

— У него два огнестрельных ранения в груди, — говорю я им чётко голосом, который не узнаю. — Он также упал с холма и потерял много крови.

Доктор выкрикивает какие-то указания медсёстрам, затем запрыгивает на носилки, как бы оседлав его, и разрезает куртку Кирилла.

Моё горло сжимается при виде двух пулевых отверстий, из которых хлещет кровь. Одно из них выше другого. У одного вокруг больше крови, чем у другого, и из-за этого его пресс и татуировки окрашиваются в красный цвет.

О боже.

Это... там, где его сердце?

Я стараюсь пройти с ними дальше, но медсестры останавливают меня и просят подождать снаружи. В тот момент, когда дверь отделения неотложной помощи закрывается, я соскальзываю на пол, слезы и кровь капают на белый кафель.

Я поднимаю свои красные руки и смотрю на их резкий контраст с флуоресцентными лампами. Они выглядят размытыми сквозь мои слезы, и это состояние – тот факт, что я теряю контроль над реальностью, кажется таким окончательным и критичным.

Глядя на свои окровавленные руки, я вспоминаю, как в последний раз разговаривала с Кириллом. В машине. Когда он высадил меня в аэропорту.

Я все ещё чувствую вкус его губ на своих, когда он целовал меня так, как никогда раньше. Когда он воспламенил мой мир и чуть не заставил меня признаться во всех извращённых чувствах, которые я испытываю к нему.

Если бы я могла вернуться назад во времени, к тому моменту, когда он попросил меня не уходить, я бы осталась.

Я бы поступила по-другому.

Но я не могу, и убийственный факт остаётся фактом… Кирилл борется со смертью из-за меня. У него дыра в сердце, потому что я по глупости думала, что я здесь из-за бабушки и что он действительно не сможет меня отследить.

Я – причина, по которой он там, и это разбивает моё сердце, которое до него я считала давно мёртвым.

Сердце, о котором я забыла в моем стремлении к мести, проигнорировала и сочла неуместным в моей нынешней жизни. Кирилл – тот, кто вернул его к жизни и взрастил до его нынешнего состояния.

И тот факт, что я косвенно всадила две пули ему в грудь в качестве компенсации, заставляет меня хотеть содрать с себя кожу и кричать, пока мои лёгкие не выдержат.

— Не хочешь объяснить, что, по-твоему, ты делаешь, Саша?

Резкий вопрос моего дяди вырывает меня из моего мрачного состояния. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, встаю, затем поворачиваюсь к нему лицом.

Он все ещё в своей боевой одежде, но оружия нет, по крайней мере, ничего не видно, и он снял балаклаву.

— Почему бы тебе не объяснить, что ты делал, дядя? Как ты мог использовать меня, чтобы заманить сюда Кирилла?

— Ты бы пришла, если бы я рассказал тебе о плане?

— Нет!

— Тогда это твоя причина.