После того как Василий Владимирович Старицкий умер на пиру, отец ездил в Старицу, вернулся он оттуда уже другим. Он боялся и сильно боялся. Запретил говорить и спрашивать о Софьюшке. Мишка же, брат мой начал донимать отца, так тот его всего исхлестал, так что тот три дня подняться не мог. Боялся он, видимо, что царь прознает о случившемся. Как я думаю, смерть Василия была неспроста, он здоров был! Вот отец и боялся, зубами в первый год каждую ночь скрипел. Мы и забыли, не вспоминали, хотя один раз отец приезжал к вам, к бабке твоей Софье. О чем говорили, того я не ведаю. Он не сказывал, а я и не спрашивал. Коли всплыло бы это, нам не жить. Всех бы вырезали. Как за то, что случилось, как и за то, что умолчали и скрыли. Ты жив, отец твой жил. Стоит ли нас винить, что мы молчали⁈ Что ты хочешь еще услышать, Андрей Володимирович? — ожег Иван меня взглядом, в котором смешались страх, злость и мольба.

«Жизнь не всегда простая. А за то, что влезли в царевы дела, да еще так, действительно всех могли вырезать, али в монастырь упрятать, али еще чего», — промелькнуло у меня в голове.

В горле пересохло, я налил себе меда и тут же осушил.

Иван же сидел с опущенной головой.

— Страх отца твоего понимаю, и чем могло все обернулось, — слова давались мне тяжело.

Я действительно понимал, и тут надо было или гнать взашей, строя из себя обиженного подростка, или принять и простить. Вот только произошедшее предательством или чем-то подобным назвать нельзя. Боялся брат прадеда, вот и ответ на все вопросы. Страх есть сейчас и будет потом, да и страх не за себя, а за семью, это тяжело.

— Иван Матвеевич, налей меду родичу! — принял я решение, и Григорьевич тут же налил Ивановичу меда в кубок и передал.

— Благодарю, Андрей Володимирович, — то ли прошептал, то ли прохрипел Иван Иванович и осушил кубок.

Я сидел и разглядывал обоих, прикидывая, как быть.

«Отношения надо налаживать, какие-никакие, а родичи. Да и не только с этими обоими, а со всей семьей. Да и не нужны мне эти двое здесь сейчас. Подумать надо, можно ли их к некоторым своим будущим делам привлечь и стоит ли вообще. А то вдруг большинство из них, как Нагой, бестолочи», — летели у меня мысли в голове.

— Вот письмо царю нашему Дмитрию Иоанновичу, — передал я грамоту Ивану Григорьевичу. — Сегодня отправляйтесь, не задерживайтесь.

— Да, княже, — кивнул младший Волынский.

— Через месяц приезжайте в гости, да и не только вы. А все Волынские, кто сможет: жены, дети, братья ваши. Знакомиться будем, — попытался я улыбнуться им, но вышло кривовато.

— Благодарим, Андрей Владимирович, за приглашение, обязательно будем, — поднялся с лавки старший Волынский и, приложив руку к груди, отвесил мне поклон, а следом за ним младший повторил.

— Вот и славно, заодно новости расскажете московские, — хмыкнул я.