Может, он, конечно, и в курсе всех дел, но посвящать лишних мне не хотелось.

Вернувшись в город, я застал оживленную картину на крепостном дворе. Дядя Поздей, красный от холода и возбуждения, командовал вновь принятыми в полк, распределяя их по десяткам. Рядом, прислонившись к бревенчатой стене, стоял дед со своими знакомыми из Тулы и Волынскими — видать, решили посмотреть на мои военные порядки.

— Ну как, дядя, справился? — подошел я, похлопав Поздея по плечу.

— Как видишь, княже. — Он вытер пот со лба. — Микушу и Первака десятниками поставил, прав, справятся они. Остальных по десяткам распределил — как ты велел, — и он кивнул на Савку, который оглядывал только что составленную грамоту.

— Ждан! — крикнул я, заметив в толпе знакомую фигуру. — Собирай посадских, кто учиться вызвался.

Ждан метнулся исполнять приказ, а я задумался, глядя ему в спину. Пока обойдет, пока соберутся — час, не меньше, а то и два. Взгляд мой упал на группу стрельцов у порохового погреба. Рядом с ними стояли четверо в добротных кафтанах — не посадские явно.

— Дед, — обратился я. — Кто это там у порохового погреба? Ну, рядом со стрельцами-то?

Дед хмыкнул:

— Да наши пушкари.

Мысль ударила как молния: «А не бахнуть ли нам из пушечки?»

— Конечно, бахнуть, — ответил сам себе и направился в сторону пушкарей.

Глава 24

Глава 24

Пушкари стояли возле погреба, переговариваясь короткими, отрывистыми фразами, перемежая речь крепкими словечками. Четверо бородатых богатырей, чьи лица и руки были испещрены мелкими шрамами от ожогов, а ногти навсегда впитали черный цвет пороховой гари. Увидев меня, они замолчали в один миг, вытянувшись в струнку, как солдаты на параде.

— Княже! — громыхнули они хором, низко опустив головы в почтительном поклоне.

Я окинул их оценивающим взглядом. Эти люди пахли дымом, потом и чем-то едким — настоящий аромат войны.

— Кто здесь старший? — спросил я, замечая, как самый коренастый из них делает шаг вперед.

— Я, княже, — отозвался мужик с седыми усами и кривыми зубами, торчавшими из-под губы, словно частокол вокруг деревни. — Гаврюшка, сын Остафьев.

— Ну что, Гаврила, — скрестил я руки на груди, — покажи-ка мне, что у нас с пушками.

Он замялся, переглянулся с товарищами, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

— Да мы их, княже, не трогали… как стояли на крепостной стене, так и стоят.

— А стрелять из них хоть умеешь? — спросил я, не скрывая скепсиса, оглядывая всю четверку.

Гаврила выпрямился, и в его взгляде вспыхнула искра профессиональной гордости:

— Умею, княже! Давно, правда, не палили…

— Вот и проверим, — хмыкнул я, указывая на ближайшую башню. — Бери людей, тащи пороху с ядрами. Вон с той палить будем.

Пушкари оживились, как дети, которым разрешили поиграть с запретной игрушкой.