Так расскажешь?

Я кручу в руке бокал и рассказываю ей обо всем, что произошло за это время. Местами вытираю слезы, местами смеюсь. Юлька слушает молча. Только иногда отворачивается к окну.

— Мы так редко говорили с тобой по душам. Помнишь, в детстве были всегда рядом, вместе, а потом это куда-то исчезло. У каждого появились свои интересы… планы.

— Это у тебя, Юль, появились свои интересы. А у меня… у меня было мое одиночество, а потом… — проглатываю последнее слово.

Нет смысла сейчас об этом вспоминать. Да и незачем.

— Прости меня, Жень. Правда, я всегда жила с мыслью, что должна сделать что-то выдающееся. Хотела быть во всем первой, мы были настолько одинаковы внешне, что мне до ужаса хотелось отличаться от тебя внутренне.

— Ты и отличалась. Умница, медалистка… идеалистка.

— Дура я, Жень. Полная дура. И Костик ушел… сказал, что тошно ему от меня. От правильности этой, вышколенности. Неинтересно, скучно. Пресно…

Она опустила голову, смахивая слезы, а я, наверное, впервые в жизни поняла, что ни черта мы с ней друг от друга не отличаемся. И никогда не отличались, как бы этого ни хотели.

Глава 20

ИгорьЧто я почувствовал, когда мама позвонила и рассказала об Алкиной псевдобеременности и бегстве Лунгу? Ни черта. Чего-то подобного я и ждал. Аллочка подобрала момент, а Женька, да, бля, это Женька.

И так было ясно, что вся эта идиллия долго не продлится. Не сейчас точно.

А вот моя безразличная реакция на этот счет срывает у многих крышу. У мамы, наверное, больше всех. Она орет на меня минут двадцать без перерыва. Я сижу и слушаю. Сижу в кухне, только что с дороги, и слушаю ее нотации. Точнее, смотрю в одну точку и делаю вид, что внимаю каждому слову. Пусть человек выговорится. Накипело.

Потом звонит тесть, сокрушается в просьбах. Но ни одну я, конечно, не выполняю. В больницу не еду, зато вот домой к нашему умилительному врачу — с большим удовольствием. И парочку ребят с собой беру, чтобы точно не пришлось рукоприкладством заниматься. Сам все расскажет, как увидит, и пальцем трогать не придется.

Докторишка, конечно, пытается вывернуться, спихнуть вину, но мне плевать. Мне нужен лишь ответ на вопрос, и он у меня появляется.

Гончарова — дура. Всегда ей была. Хотя бы потому, что была уверена в том, что куда-то там меня вернет таким способом… нет, ее я, конечно, навещаю.

Эпичная выходит встреча.

Она как раз пакует свои манатки. Все… выздоровела, су*ка, домой собралась. Останавливаюсь в дверях, наблюдая, как быстро она собирает барахло. Когда только навезти сюда столько успела? Будто не пару дней, а месяц тут валялась.

Присаживаюсь на стул позади нее. Алла замирает, но не оборачивается. Боится. Правильно, моя дорогая, бойся. Она начинает копошиться быстрее, дергает молнии на сумке и задевает лежащий на тумбочке пакет.