Ладно? Как и договаривались.

— А вы лица запомнили? — продолжал Трубецкой. — На кого похожи?

— Да какой там лица? — обдувал себя полами пиджачка потерпевший. — Только со спины видал, как портки сверкают.

— Во что одеты? Опишите предметы одежды…

Вроде мерзкий оперок, а вопросы-то дельные задает. Но все равно не те, я бы по-другому спросил. Да и ладно, сами разберутся.

Я в это время тоже осмотрел комнату. Походил для виду, открыл холодильник. Шпроты, кастрюльки и банка молока. Возле холодильника нашел кусок смятой газеты. Плотненько так смятой. Стал размышлять…

Трубецкой повернулся ко мне:

— Морозов, че застыл? Выпускай псину… Пускай коробочку понюхает и до «Промтехники» прогуляется.

— Есть выпускать псину! — козырнул я, а летёха опешил, подвох чуял в моем подчинении.

Никакого подвоха нет, просто на душе радостно, ведь я, в отличие от этих олухов, уже знаю, кто спёр ложки.

— Скажи, Петруша, — обратился я к великовозрастному сынку потерпевшей. — А эти двое, случайно, не в кирзачах были? Стоптанных? Один такой большенький, а второй, что пигмей из «Клуба кинопутешествий», да?

— Да, так и есть, — закивал Петруша.

— И еще у одного кепка была… — прищурился я.

— Была кепка, только он ее в руке нес, держал, чтобы не слетела, когда деру дал. Предусмотрительный, зараза такая.

— А ты откуда их знаешь, Морозов? — вскинул на меня соболью бровь Кудрявый.

И смотрит, как на фокусника.

— Так видели мы их, чуть загодя, когда на машине сюда ехали.

— Как — видели? — выдохнул оперативник.

— Известно как, в окошко машины. А я еще смотрю — бегут граждане, торопятся. Не понял такой, в чем сыр-бор.

— Да, да, — кивал Петруша, — как дали стрекача — ищи ветра в поле. Они ложки сп**дили!

Следователь что-то там захмыкал.

— Ироды! — опять зарыдала без слез потерпевшая, утирая глаза хвостами ситцевого платка.

— Не местные, — кивнул оперок.

— Их надо задержать и дактилоскопировать, — заключил четырехглазый Валентин. — Сравнить с отпечатками на коробке.

— Пойду по следу, — объявил я и вышел.

Открыл кандей УАЗика, водитель даже бровью не повел. Под летним солнышком, привалившись к баранке и задвинув фуражку подальше, он дремал.

Мухтар пулей выскочил из закутка. О,как работать хочет, подумал я, но пёс обежал бобик, таща меня на поводке. Обнюхал колесо, задрал ногу и сделал свои пёсьи дела. Затем снова понюхал, уже другое колесо, чуть отошел. В травку, потом потянул к кустикам, к забору… и сделал более серьезные дела.

Отряхнулся, зажевал травину и деловито побежал вдоль улицы, будто меня и нет на том конце поводка.

А я есть! Уперся ногами в землю, как Муромец, когда соловей сдуть его пытался.