— Равновесие не соблюдено! Нет жертвы!

Ви снял куртку со своей женщины. Кровавое пятно под ней, на его рубашке, было как раз в центре грудной клетки, между ее грудей.

— Она вернется не такой, какой ты ее знаешь, — зашипела его мать. — Она вернется злом. Ты добьешься лишь этого.

— Я люблю ее. Я могу позаботиться о ней так же, как я забочусь о Бутче.

— Твоя любовь не изменит результата, как и затея с останками Омеги. Это запрещено!

Он повернулся к матери, ненавидя ее и ее бесполезную болтовню вроде «инь-ян-хрень».

— Ты хочешь равновесия? Сделки? Ты хочешь наказать меня до того, как я это сделаю? Отлично! Что же это будет? Ты запрягла Рейджу его проклятие до конца его гребаной жизни, так что ты сделаешь со мной?

— Равенство — не мой закон!

— Тогда чей же?! И кому я так чертовски обязан?!

Казалось, Деве-Летописеце потребовался момент, чтобы взять себя в руки.

— Это находится вне моих возможностей. Она мертва. Когда душа оставляет тело, как оставила ее, пути назад уже нет.

— Чушь. — Он наклонился над Джейн, готовясь разрезать ее грудь.

— Ты обречешь ее на веки вечные. Ей будет некуда идти, лишь к Омеге, и ты должен будешь отправить ее туда. Она будет злом, и ты должен будешь уничтожить ее.

Он посмотрел на безжизненное лицо Джейн. Вспомнил ее улыбку, пытаясь найти ее на бледной коже.

Но не смог.

— Равновесие… — прошептал он.

Он потянулся и дотронулся до ее холодных щек своей нормальной рукой и подумал обо всем том, что мог бы дать ей, о том, что мог обменять.

— Дело не только в равновесии, — сказала Дева-Летописеца. — Некоторые вещи запрещены.

Когда решение стало ясным для него, Ви не слышал больше ничего, что говорила его мать.

Он поднял свою драгоценную, нормальную руку, ту, которой мог касаться людей и вещей, такую, какой она и должна быть, а не проклятую бременем уничтожения.

Его хорошую руку.

Он положил ее на алтарь, выпрямляя пальцы и выравнивая запястье. Затем он взял лезвие кинжала и приложил к своей коже. Как только он это сделал, острое лезвие оружия сделало разрез вплоть до кости.

— Нет! — закричала Дева-Летописеца.

Глава 50

У Джейн больше не было времени. И она чувствовала это так же, как и знала, когда пациенту становилось хуже. Ее внутренние часы, будильник начал звенеть.

— Я не хочу отпускать его, — обратилась она к пустоте.

Ее голос не прозвучал вдалеке, и она заметила, что туман стал более плотным… таким плотным, что даже скрывал ее ноги. И тогда она поняла. Ноги не были скрыты. С холодным ужасом Джейн осознала, что если не сделает что-нибудь, то растворится и займет место в этой пустоте. Она навсегда останется в одиночестве, в тоске по любви, испытанной однажды.

Печальным, дрейфующим призраком.

Теперь она, наконец, дала волю эмоциям, и на глазах выступили слезы.