Потом взвалил труп на каталку и отвез его в старый гараж, положил около верстака. Огляделся – вроде все выглядело натурально. В гараж можно в обед послать рабочих, они тело и обнаружат. А там полиция, вскрытие, сбор денег на похороны, насколько Петрович знал – Славик был одинок и нелюдим, так что хоронить придется коллективу. Соломоныч скажет речь, девочки поплачут, вспомнят, какой замечательный Слава был человек, мужики вздохнут и согласятся. Главное, что молчаливый. На кислое лицо Петровича с трудом налезла улыбка – теперь копаться в остатках от расчлененок предстояло его напарнику.

Напарник, прибывший следом, предстоящего счастья не оценил.

- Ты как хочешь, - заявил он Петровичу, - а я уборщиком работать не нанимался. Надо тебе, бери тряпку и вперед, с песней, значит. А я – ну нахрен такое, и так по головке не погладят, если узнают, чем мы тут занимаемся, а вообще я долг Соломонычу выплатил почти, еще пара жмуриков, и уеду.

- Ну-ну, - Петрович сделал обычное кислое лицо, нащупал в кармане телефон.

- Не нукай мне тут, тоже нашел лошадь. – Живчик сплюнул, затер ботинком желтовато-студенистый комок, подгреб пыли.

– Что за ебаныврот.

Хуже обычного дурака только инициативный.

Петрович дураком не был, он работал в больнице санитаром вот уже двадцать лет, повидал тут всякого, благодаря Лейбмахеру и его мясной лавке дети Петровича были пристроены и уже как год оба учились за границей. Хоть и не в Америках, всего лишь в Чехии, но вырастут приличными людьми, может быть. А то, что он на краже наркоты попался, забылось давно. Милицией забылось, а вот Петровичем – нет, главное, что Соломоныч тогда его за просто так отмазал, ничего за это не взял. И Петрович это не забыл, отрабатывал не за деньги, а за самим не понятое чувство благодарности.

До сих пор никто за руку их не поймал, но чуял Петрович – долго это не протянется. И так года три уже по два-три набора в месяц отправляют, ну год еще, два, а потом свернется все. Так что можно и вдвоем поработать, Сева не сломается тряпкой лишний раз махнуть."

"Сева, его двоюродный брат, простой деревенский парень, полгода назад попавший под крылышко Петровича с подачи дорогих родственников, как раз особыми способностями не обладал. Как говорится, в тридцать лет ума нет – и не будет.

А тут сороковник, без вариантов. Да еще советская, а потом все та же, но уже российская власть систематически отбивала у деревенских желание трудиться. Если у их общей с Петровичем бабы Мани была корова, утки и куры, то уже у родителей – самогон, ворованная солярка и песок с ближайшей стройки, а у самого Севы – набеги на появившихся фермеров и мелкий разбой. А поскольку в новом государстве такое времяпрепровождение называлось бизнесом, то и Сева ощущал себя хоть и не очень крутым, но бизнесменом.