Останавливались, отдыхали и опять пускались в путь, перебрасываясь на ходу короткими репликами. А вот вечерами наступала очередь бесед. Уставшие от дневных переходов и вынужденного молчания, мы разговаривали обо всем на свете, но чаще всего о Трэе.

Были ночи, когда я даже не видела лица герцога — вокруг царила кромешная тьма, и чернота эта казалась непроглядной. В такие минуты я просто сосредотачивалась на голосе. А иногда над нами раскрывался высокий звездный купол, сверкающий и безбрежный. Тогда я, затаив дыхание, вглядывалась в подсвеченный призрачным серебристым сиянием профиль собеседника. И слушала его рассказы."

"О детстве кузена, о его проделках и шалостях, о том, как самому Рэму частенько приходилось защищать младшего, покрывая многочисленные проказы. Я совсем не знала его, этого мальчика, которому Саллер фактически заменил отца, особенно после смерти родного папаши, непутевого Ольеса-старшего. Но чем-то озорник Трэй — веселый, беззаботный, обаятельный — напоминал мне брата. Порой так сильно, что я с трудом сдерживалась, чтобы не выдать в ответ одну из своих историй о Петьке.

Во время этих поздних посиделок мы как-то совершенно незаметно и очень естественно перешли на «ты». Как будто воспоминания и общая утрата постепенно сблизили нас. И неважно, что в этот момент каждый думал о своем брате…

В один из дней рано утром нас выбросило в предгорья под серое пасмурное небо.

Не успели мы сделать и нескольких шагов, как неожиданно подул промозглый ветер, тучи над головами окончательно сомкнулись и рассыпались густым ледяным дождем. Платье мгновенно отсырело, прилипло к телу, с волос за шиворот стекала холодная вода. Пока искали хоть какое-то укрытие, успели полностью промокнуть и замерзнуть. Вернее, это я окоченела и тряслась так, что зуб на зуб не попадал, а полуголый Рэм, казалось, не испытывал почти никакого дискомфорта, беспокоясь только обо мне.

Наконец мы набрели на узкую горную расселину, нырнули туда и очутились в пещере, глубокой и круглой, как нора. Там, на удивление, было сухо и довольно тепло, у одной из стен обнаружили сено и внушительную охапку хвороста. Точно кто-то знал, что мы забредем сюда, и, все рассчитав, заранее подготовился.

Саллер, не колеблясь ни минуты, вынул огненный артефакт и разжег костер — на этот раз от Хауддана никаких возражений не последовало. Торопливо перебрал содержимое своей поясной сумки, отложил несколько флаконов, коробочек. Заставил меня что-то прожевать, напоил чем-то кислым, потом горьким и, отвернувшись, отрывисто бросил:

— Раздевайся.

Без возражений стянула с себя тяжелую мокрую одежду и юркнула в душистое сено, расстеленное недалеко от костра.

Рэм остался у выхода из пещеры.