Она еще голосом, как по телефону, застонала и голливудским текстом в микрофон:

– О-о! Как зовут тебя? А-а-а! Ты мой бог! Делай со мной, что хочешь… О, май гад! Вау! У тебя все в порядке? Давай еще! А! А! А!

И кто-то из зала все это снимает на сотовые – фотовспышки сверкают. Тут в первых рядах толпы лысина с оселедцем блеснула и воздетый к потолку стек – лишь по этим приметам Волков и угадал батьку Гуменника. На лице же у того – гримаса крайнего сладострастия, исказившая его до неузнаваемости! Того и гляди выскочит на подиум и падет в объятия Тамары…

Волков сего зрелища и позора более выдержать не смог, промчался сквозь обезумевшую, ослепленную публику, выскочил на улицу, и только тут осенило, что незаконная жена таким образом приговор себе подписала.

И добро, что батька видел! Теперь есть полные основания расстаться, и даже пан Кушнер возразить не посмеет!

От ночного клуба Николай Семенович не шел, а рысил, словно спешащий к добыче волк, и, по мере того как приближался к таможне, все сильнее ощущал некий голод, сопряженный с вселившимся в него неистовством. На российском КПП дежурил бессменный Шурка Вовченко, сейчас встревоженный и осунувшийся от бессонницы, – что-то говорил, махал руками, забыв, что они живут на штыках, однако Волков расслышал лишь обрывки фраз:

– … В ночнике! Гастроль!

Конечно, москаля следовало бы попытать относительно мутанта, наверняка что-нибудь высмотрел в свой телескоп, да сейчас было не до него.

Волков миновал таможню и с ходу заскочил в свой «фольксваген», припаркованный у калитки.

Никогда прежде он не мог являться в резиденцию депутата без приглашения, но сейчас был особый случай.

Невзрачный, даже скромный с виду особняк на отшибе, огороженный обшарпанным забором, внутри выглядел богато и со вкусом. Место было живописное, на берегу речки, где когда-то стояла водяная мельница и теперь осталась лишь разрушенная плотина да сваи, торчащие из стремнины. Еще живописнее было на территории самой усадьбы, где даже пальмы росли в огромных кадках, которые на зиму убирали в тайную, замаскированную оранжерею: пан Кушнер не любил хвастаться роскошью и придавливал всех, кто вольно или невольно это делал. Поэтому бывший секретарь райкома и нынешний и. о. головы до сих пор прозябал в брусовом, колхозных времен, двухквартирнике, тогда как москаль Пухнаренков отстроил себе чуть ли не дворец на территории бывшего пионерского зоосада."

"На подъезде к старой мельнице из придорожных кустов выскочили двое в масках и с автоматом – дополнительную охрану выставили в связи с приездом высоких гостей. Машину Волкова признали, однако, прежде чем пропустить, убедились, что именно он сидит в кабине, и вопросов лишних не задавали.