И, наверное, именно этим он сразу и безоговорочно расположил Катю к себе. Славный, очень славный; ну и что, что внешность совсем не броская — редкие пепельные волосы, светлые ресницы и брови, кожа как у альбиноса, склонная и к медовой бледности, и к пылкому багровому румянцу на щеках? Зато глаза хорошие — умные, добрые, улыбка обезоруживающая, детская. И манеры отличные — сразу видно, кто перед вами. По-русски он говорил чисто, правда, произношение у него было непривычное для слуха москвичей, с отчетливым ""с"", четкими шипящими согласными. А Мещерский выходило как «Мещерскый». Но это был не европейский заграничный, а настоящий дореволюционный петербургский акцент.

Встретил он их в вязаной «альпийской» кофте и мешковатых вельветовых брюках, что называется, по-домашнему. Зато к обеду, где собрались все, переоделся в безукоризненный темно-синий блейзер и белоснежную сорочку.

Катя прикинула; сколько Салтыкову может быть лет? Никак не больше сорока двух, но, правда, фигура начинает потихоньку полнеть, оплывать. Живот уже в наличии — никуда от этого не денешься. Никакие диеты не спасут.

Постепенно в этом пестром хороводе яиц, перезнакомившись со всеми, она начала узнавать присутствующих. И некоторые лица и фамилии оказались уже знакомыми, Например, Наталья Павловна Филологова — Салтыков сразу представил их друг другу, с жаром заявив, что ""Наталья Павловна — мастер своего дела, и без нее не было бы возрожденного Лесного, ничего бы не было. Наталья Павловна, на взгляд Кати, была типичным ученым сухарем — сухарем незамужним и уже утратившившим надежду на личное счастье в свои сорок восемь лет, но несмотря на это, не теряющим бодрости духа и вкуса к жизни, о чем свидетельствовали ее модная стильная стрижка и свежий, здоровый цвет лица."

"Вместе с Натальей Павловной, по словам Салтыкова «над благородным делом возрождения» Лесного не покладая рук трудилась и ее коллега по науке и подруга — Долорес Дмитриевна Журавлева. Она была ровесницей Филологовой, но, судя по ее виду, по характеру — более мягкой и женственной. Обе дамы разговаривали очень громко и оживленно и в основном и создавали весь этот слегка оглушивший и ошеломивший Катю театральный тон встречи. Долорес Дмитриевна сразу познакомила их со своим сыном Валентином: «А это мой Валя, прошу любить и жаловать». Им оказался тот паренек в джинсах. Катя тут же вспомнила, что и его она вчера видела в машине вместе с Изумрудовым и блондинкой Мариной Аркадьевной.

Вале Журавлеву, как и Леше Изумрудову, на вид было лет девятнадцать. Он был высок, худощав. С Катей он поздоровался вежливо, а к Мещерскому не проявил ровно никакого интереса. Впрочем, они с Изумрудовым, выгрузившим свой велосипед из багажника, сразу же куда-то исчезли.