От Ваньки, конечно, всего можно ждать после трех стаканов, но чтобы он так с сестрой говорил, с которой всегда пылинки сдувал?

— Ты чего это, Вань? — спросил Мещерский тихо. — Ты головой, что ли, ударился? Ты с кем говоришь — подумай.

— Ты еще не суйся! Не лезь.

— Ты давно тут пьешь?

— С ночи. Бар круглосуточный, кругляк — ты вывеску не читал?

— Не читал. Ты зачем с Аней так? Так грубо, ужасно? Вы что, поссорились, да? Ты потому и дома не ночевал?

И тут… Мещерский впоследствии часто вспоминал и этот ответ Лыкова, и особенно выражение его лица.

Всего секунда назад, когда он грубил сестре, оно было злым и каким-то отчаянным и вдруг сразу смягчилось, и одновременно появилось в чертах его что-то болезненное и жалкое.

— Иногда бежишь, чтобы глупостей не натворить, — сказал медленно Лыков, — Непоправимых глупостей, Сережка. С женщиной. Обожаемой, понял?

Мещерский наклонялся к нему:

— Ваня, ну… Ну хочешь, поедем ко мне? Отдохнешь, поспишь?

Лыков пошевелился, стул под его мускулистым телом затрещал.

— Нет. Я домой поеду, — отрубил он пьяно. — Домой, и баста.

И уж кому-кому, а Ромке Салтыкову там не бывать.

— Ты Салтыкова что-то не жалуешь, Ваня, — вздохнул Мещерский. — Я заметил это еще в Лесном, но вот никак не пойму почему."

"— Почему… А тебе он нравится, что ли? Да брось! Хоть мне-то не заливай. Ха! Приехал родственничек из Парижа. Денег куры не клюют, благотворитель, меценат мать его… — Лыков выругался. — Имение ему подавай родовое. Он, видите ли, восстанавливать его будет. Осчастливит нас всех своим меценатством, — Лыков свирепел все больше. — Строит из себя принца крови, кобенится.

Перед кем строит — перед нами! Перед нами, ты это понимаешь? Передо мной, перед тобой, перед Анькой… А кто он такой? Кто, я тебя спрашиваю? Чем он нас с тобой лучше? Ну чем? Тем только, что прадед его свою сиятельную графскую задницу за бугор унес в семнадцатом. А мой прадед в лагере здесь сгнил на Соловках. А твой в Крыму без вести пропал. На Лесное он, сволочь, видите ли, права фамильные имеет. Да ни хрена он не имеет. Оно нашему роду прежде принадлежало!

— Ваня, это сто пятьдесят лет назад было!

— А в нашем роду сто лет — это как одна минута.

Мой род из Угорской земли при Мстиславе Ярославиче вышел. Мы время, Сережка, в расчет не брали никогда. Вера и судьба — вот что нас, Лыковых, всегда к цели вело.

— Но что плохого в том, что Салтыков хочевдаресгав-рировать усадьбу?

— Плохого что? А я тебе скажу. Никто правды не говорит, а я скажу. Хочешь знать, для чего он там стройку затеял?

— Ну для чего?

— Помнишь, я тебе в Питере портрет показывал на аукционе?

— Бестужевой?

— Ага, Бестужевой.