Мох пружинил под ногами, как сапожная щетка, и только по речному руслу, вровень с берегами засыпанными песком, он поднимался по щиколотку, и по этому, а еще по цепочке мелких, как битое зеленое стекло, озер можно было угадать прошлое течение Сватьи.

Но при всей своей жизнеспособности эта материя была легко уязвима даже обыкновенной кожаной обувью, поэтому люди шли босыми, ставили ноги с носка на пятку, и получалось, будто идут крадучись. Стоило только чуть резче поставить ступню, как раздавался треск, будто раздирали ткань, и едва видимая прореха тут же наполнялась алым и текучим, будто кровь, песком.

Многие деревни были дочиста сожжены либо разобраны еще во времена, когда поблизости отсюда обнажилась пустыня, и из густого, буйного хвойника странным, даже пугающим призраком возвышались полузанесенные остовы русских печей, как остатки некой погибшей цивилизации. Картина была унылая, печальная, но вместе с тем не покидало ощущение, будто на этой земле наступило обновление, точнее, очищение ее, поскольку прошлое уже почти растворилось, настоящее было нетвердым и зыбким, как мох под босой ногой, и оставалось лишь одно бесконечное будущее.

Горицкого бора как такового пока что не существовало: во все стороны открывалась все та же барханная пустыня, но уже темно-зеленая от мха и густой молодой поросли сосен. Над этим безбрежным пространством шумел ветер, но уже чистый, так что можно было не щуриться, и лишь чуть солоноватый, как слезы."

"И здесь невозможно было заплутать, как в лесу, ибо с вершины каждой дюны открывался такой же бесконечный и далекий, как будущее, горизонт.

На все четыре стороны…

Однако все, кто шел или, вернее, крался по нему в тот день, жались друг к другу и старались держаться вместе, хотя это были совсем разные люди, а некоторые видели друг друга впервые. Зеленая пустыня, где отчетливо слышались лишь ветер и шорох шагов, была наполнена гулом низкого голоса, который уже не воспринимался человеческим слухом, но отчетливо чувствовался и, это рождало необъяснимый детский страх. Голос этот возникал ниоткуда, и раскатистый, заставлял вибрировать пространство, проникал в плоть сквозь кожу, отчего душа начинала звенеть монотонным шмелиным жужжанием, слышимым лишь самому себе. Звук этот не давал говорить, будто сковывая речь, и все — пророки, просто люди, посвященные в таинства Горицкого бора, и чужаки, ступившие сюда впервые, одинаково напряженно молчали весь трехчасовой путь.

И каждый сам определял, чей это голос звучит в нем…

Ящерь с Ящерицей шли впереди всего-то на десяток шагов, но Самохину казалось, что они уже далеко и с каждой минутой отрываются все дальше, хотя расстояние не увеличивалось.