Если здесь не помогут, значит, к другим врачам, в иные клиники отвезу. Эти врачи просто слишком мало стараются. Ленивые. Нерасторопные… Бездари!

Стиснув зубы, открываю дверь и застываю, увидев рядом с кроватью Моники целое скопище врачей.

Облепили со всех сторон!

В мыслях — самое дурное.

Больше суток меня не было здесь, у ее кровати.

Вдруг… дурное что-то случилось.

Приборы там заклинило или что-то в этом роде.

В моем мозгу, подавленном страхом, суетится мысль, слишком катастрофичная и ужасная, чтобы ее вслух даже про себя произнести.

Я боюсь, что все… финишная… Черта!

Она перешагнула черту, а я все прозевал. Меня рядом не было.

Как не было рядом в момент, когда на нее напали.

Груз принятых решений и собственных ошибок слишком тяжкий.

Грохот сердца отзывается внутри звоном огромного, тревожного колокола. По венам тянет заунывный мор мурашек.

Бросаюсь вперед, расталкивая врачей. Прижимая к груди ребенка, работаю локтем второй руки, не церемонясь, отбрасываю медиков в сторону."

"Возмущения и сдавленные крики — лишь фоном.

Перед глазами — молочный туман!

Белые простыни, кошмарно белые, поверх которых отчетливо вижу тонкие запястья. Кожа слишком бледная, на ней отчетливо проступают веснушки и синеватые вены.

Я не в силах поднять взгляд выше этих тонких запястий с судорожно подрагивающими пальцами. Откровенно говоря, в последние дни на эту симпатичную мордашку был не в силах смотреть, ломало от того, какая она безвольная и неподвижная.

Вот и сейчас, застыв, смотрю на ее тонкие пальцы. Они шевелятся. Дрожат. Перебирают тонкую простыню.

Врачи что-то говорят.

Их голос — как белый шум. Фон… Просто фон…

Бессмысленные крики чаек над морем.

В себя приводит требовательная возня ребенка и его попискивания. Голосок прорезается ревом, у него иногда такой командный бас прорезается, просто тушите свет. Я устраиваю сына поудобнее и вдруг слышу:

— Дан?

Даже не звук, а шелест. Просто шелест. Едва ощутимое дуновение дыхания.

Медленно веду взгляд выше и застываю.

Изголовье кровати приподнято вверх. Монику устроили полулежа, и она… смотрит.

Смотрит на меня.

Глаза распахнуты. На лице — шок, неверие, надежда?

— Мо… — голос спотыкается. Снова набираю в легкие воздух. — Моника?!

Моего плеча касается рука врача. Он объясняет мне, что Моника пришла в себя ночью.

Очнулась.

— Выйдите. Все! — требую. — Выйдите. Наедине нас оставьте.

Протестуют. Слишком сильное потрясение? Прочая чушь… Нет! Они не правы.

— Мне нужно с ней поговорить! — говорю тоном, не допускающим возражений.

Становится пусто…

Последний врач задерживается.

— Две минуты, — напоминает строгим тоном.

— Теперь уже три. Или пять. Или сколько она захочет! — захлопываю дверь.

Быстрым шагом пересекаю палату и застываю у кровати Моники.