Обычно женщин не бью, но этой мрази я с удовольствием влепил и шибанул рожей о стену так, что она так и не пришла в себя, подохла. Мало. Мало… Одной-двух-трех смертей мало. Мне кажется, костлявой нужно больше. Еще больше жертвоприношений, чтобы она отпустила Монику из цепких пальцев. И себе не забирает, и мне не отдает, шкура дряхлая.

Я молился богу, он не помог. Пора идти другим путем. Проложить кровавую дорожку к вратам, за которыми держат Монику. Во все времена все религии начинались с крови, с жертвоприношений, чтобы умилостивить богов. Я готов. Вопрос только — сколько?

— Тигран говорил, что ты — мрачный, а я подумала, пффф… Это же Осло. Он всегда — мрачный. Но признаю, Тигруля был прав.

Тигруля. Меня сейчас вырвет от ласкового прозвища, нечаянно сорвавшегося с уст Марии. Как они могут сюсюкаться. Еще небось и целуются сочно, и трахаются задорно и… может быть, еще одного ребенка строгают, а?!

— Ты ужасно мрачный Дан. И тебе нужно что-нибудь поесть. Смотри, какой красивый!

Продолжая щебетать, Мария опускает на стол коробку и открывает крышку жестом фокусника.

— Апельсиновый пирог. Он чудесный. Вкусный. И яркий, как твоя, эммм… возлюбленная? Ой, нет, наверное слишком. В общем, как та самая девушка! Рыженький пирог для воздыхателя рыжей!

Я смотрю на этот пирог, оранжевые круглые дольки залитые прозрачным желе. И, наверное, это все очень красиво, но для меня как ножом тупым по глубокой ране.

— Тут немножко пальчики отпечатались. Ани влезла. Внесла свою лепту в пирог для «человека-гора», — улыбается Маша.

Она суетится. Достается одноразовые картонные тарелки, вилки, еще приборы столовые.

Все цветастое, меня сейчас стошнит.

— Забери это все, — произношу с трудом. — Это лишнее.

— Кома — это еще не приговор, ты же знаешь. Тебе нужно набраться сил и позитива, чтобы встретить Монику, а ребенок? Ты уже придумал его имя? Как он вообще…

— Имя. Имя?

Я смотрю на Машу так, словно она несет… чушь. Какое, нахрен, имя ребенку?!

— Кошмар, — прикрывает ладошкой рот. — Хочешь сказать, что он до сих пор без имени?!

— Срал я на все имена! И на все остальное. ТОЖЕ! СРАЛ!

Бесит. Все таки сметаю этот ебучий бесячий пирог в сторону.

Маша оказывается вся заляпанной, бисквит валится на пол, крем отпечатывается поверх шикарной ткани.

Становится тихо.

Слишком тихо.

Я слышу, как дольки апельсина с влажным звуком падают на пол.

Маша, вспыхнув, отряхивается и вытирает салфетками крем со своего платья. Я тоже заляпался, думаю с досадой.

— Я думаю, что так даже лучше, — шипит Маша. — Не хочет Моника к тебе возвращаться. Не хочет, и все тут. Люди в коме все чувствуют и слышат. Ты бы почитал, что ли? О чувственной стороне вопроса, так сказать.