Непонятно, как она себя еще поведет. И вообще возможно, что придется пролежать на сохранении всю беременность. Только тогда вы сможете выносить и родить здорового малыша.

Доктор строго смотрит на меня, как будто спрашивает, готова ли я идти на такие «жертвы».

— Если будет нужно, я с места не сдвинусь. Только помогите сохранить беременность.

— В этом можете не сомневаться, — взгляд врача теплеет, и ее губы расплываются в улыбке. — Я все сделаю все возможное, а все остальное зависит от вашего организма и желания.

— Мы очень любим и ждем этого малыша, — поглаживаю живот, все еще не веря, что это не сон и не параллельная реальность.

Только одна мысль не дает мне покоя — дочь Ульяны, которую мы хотели забрать из дома малютки. Что с ней будет? Что нам делать? Ведь я уже мысленно пообещала малышке, получается, я тоже ее предам? Ведь сейчас не могу двигаться по палате лишний раз, не то, что по городу…

Тревога за судьбу малютки вызывает слезы от безысходности, но я стараюсь гнать их от себя, потому что они навредят моему крохе. Я люблю их одинаково сильно и не знаю, как мне поступить, как разорваться…

Ситуацию спасает, как ни странно, Давид.

На следующий день после моей госпитализации он входит в мою палату…вместе с вчерашней регистраторшей. Пока у меня глаза лезут на лоб, и я открываю — закрываю рот в непонимании, что происходит, Хакимов весело произносит:

— Любимая, мы вчера не закончили, давай быстренько уладим оставшиеся формальности…

— Хакимов, ты что творишь?! Я же…

— Тшшш, почти_жена! Тебе надо только расписаться в нужном месте!

— А вдруг это бумаги на… — встаю в позу и прищуриваюсь, прожигая гневным взглядом Давида. Да уж, не так я мечтала выйти замуж: лежа на больничной койке, в домашнем костюмчике и с растрепанными волосами!

— Это документ на пожизненное сексуальное рабство. Подписывай, — серьезно кивает на бумаги в руках регистраторши, которая смотрит на нас, выпучив глаза.

Давясь смехом, я ставлю размашистую подпись и передаю ручку Давиду. Он тоже оставляет автограф и достает из кармана брюк бархатную коробочку с кольцами. Одевает мне на безымянный палец поверх помолвочного и целует его, серьезно глядя в глаза:

— Моя. Навсегда.

Закусив губу и сдерживая слезы, дрожащими пальцами проделываю то же самое. Слегка сжимаю ладонь мужа.

— Мой. Навсегда.

Давид наклоняется и целует меня так трепетно, что в животе порхают бабочки, щекоча изнутри взмахами крыльев. Нежность и любовь затапливают меня с головой. Но льются они через край тогда, когда Давид отрывается от меня, задирает футболку и целует еще плоский живот:

— Мы тебя очень любим, сынок.

— Сынок? Почему сынок? — недоумеваю и хмурюсь.

— Потому что дочь ты мне уже подарила.