Он настолько морально измотал меня, настолько душу вынул своими притязаниями, своим непониманием, что я готова просить.

Правда, готова.

Ведь, если он сейчас не услышит меня и продолжит…

- Я не держу вас больше, Лада Леонидовна, - неожиданно отвечает он, глухо и спокойно.

И убирает руку.

В этот же момент звонит телефон, Петр, мельком глянув на экран, берет трубку:

- Да, Эва, слушаю.

Я трачу пару секунд, чтоб опустить юбку и застегнуть расстегнутую рубашку.

Выхожу, не оглядываясь, ощущая на себе пристальный жесткий взгляд.

И, удаляясь, слышу:

- Эва, я понимаю, обещаю быть.

Конечно…

Мне не важно, кто такая Эва.

Не важно.

Баба ""с ебанцой"".

Разговариваю с Эвой, отслеживаю движение бедер уходящей от меня женщины. Убегающей, мать ее.

Ну что, доигрался, Алексеев, теперь бабы от тебя бегают. Никогда такого не было, и вот…

Хотя, здесь, все же, дело не во мне.

Для осознания этого простого факта мне потребовалось как-то чересчур много времени.

Ну, хорошо, что хоть так.

Никогда не любил баб с ебанцой. Серьёзно.

Уж лучше вообще без женщины, чем вот такое.

У Лады Леонидовны ебанца проявилась не сразу. Вернее, сразу, но воспринял я ее по-другому.

Потому что яйца мозг придавили.

Ничего, бывает. Что нашло на меня не знаю, но отпустило серьёзно.

Настолько серьезно, что даже выдохнул с облегчением.

Три дня больной на голову Ладе прохода не давал, сам извёлся и женщину замучил. Так кто из нас больной?

Оба, скорее всего.

Я – в своем поведении глупом и напоре неандертальском. Перепадах настроения подростковых.

Она – в неумении сразу дать понять, что не светит. Потому что, если женщина не хочет, то найдет способ внятно объяснить.

Не словами, так делом.

А тут слова сильно с делом расходились.

Кардинально, я бы сказал.

Говорить «нет» и тут же отвечать на поцелуй, убирать руки и течь, как мартовская кошка при этом… Это, знаете ли… И называется «ебанца»."

"Хорошее слово. Старое. Еще с армейских лет моих. Помню, сержант-срочник тогда в перерывах между нарядами высказывался, откровенничал. Про баб. Ну а чем еще заниматься молодым парням, запертым на закрытом полигоне, хрен знает где в горах? Только про баб и трындеть. Еще был вариант спирт жрать, но не наш. Нам жить хотелось.

Так вот тот самый сержант и говорил, что самое херовое в жизни мужика – это встретить вот такую бабу « с ебанцой».

Которая нихера сама не знает, чего хочет, и у которой ты всегда во всем виноват будешь. Я тогда думал, что только лошары так влетают. Нормальный мужчина – ни за что.

И, в принципе, не влетал.

До недавнего времени.

Потому и не сразу понял, что влетел.

Ну ничего. Теперь все встало с головы на ноги. Ярость была очистительной. И слезы ее, в огромных карих глазах блестевшие, тоже.

Как-то со стороны на все посмотрел, картинка нарисовалась.

Отвратительная.

И все.