- Хороший разговор, конструктивный, - шепчет он, добираясь до нижнего белья. И принимая ключи от города. – И чего было выделываться, м?

А мне от этих слов, звучащих так самодовольно, так победно, неожиданно становится плохо.

И до этого-то было плохо, а сейчас совсем ужасно.

Я понимаю, что лечу в пропасть, что невозможно уже остановить эту машину… И что я пропала. Совсем пропала.

Машинально держусь за широкие, обтянутые дорогущим пиджаком плечи, позволяю задрать на себе юбку окончательно, тискать себя, от жестких пальцев в промежности прошибает морозом по коже.

И слезы льются.

Я плачу и не могу остановить это. Я вообще ничего не могу, оказывается.

Я - глупая, безвольная кукла, которая позволяет себя вот так, беспардонно и грубо зажимать в рабочем кабинете, в машине, на лестничной клетке… Это так больно, Господи…

Петр, увлеченный своими победными действиями, даже не замечает моих слез.

Шепчет что-то, я не слышу. Только триггерное «малышка» каждый раз заставляет вздрагивать.

Сильные руки подхватывают меня под ягодицы, поднимают выше, и неожиданно мы оказываемся лицом к лицу.

Петр тянется опять к губам, а затем замирает. Хмурится, аккуратно ставит меня на место, проводит пальцами по щеке.

Растирает влагу.

- Не понял сейчас, Лада Леонидовна. Только не говорите мне, что вам не нравится.

- Нет…

Сложно говорить, когда горло перехватывает от боли.

- Что «нет»? Не нравится? Не говорить? Нравится?

- Я уже все сказала. Мне нечего добавить. Вы… Пользуетесь тем, что сильней, вот и все.

- Да что за блядь! – неожиданно орет он, не заботясь о том, что нас могут услышать, бьет раскрытой ладонью в стену у моего лица.

Он настолько взбешен, такой резкий переход от страсти к ярости, что сердце екает. Не от страха, кстати.

Не думала даже, что настолько похотлива, чтоб даже бешенство его не сбивало градус накала.

- Я не понимаю! Я нихера не понимаю! Тебе же все нравится! Какого хера ты так себя ведешь? Я не насильник, слышишь? Я вижу, что тебе нравится, я сразу это увидел! Лада!

Он неожиданно меняет тон, опять наклоняется, мурчит практически:

- Ладаааа… Ну тебе же нравится… Ну в чем дело? Мы – взрослые люди… Чего ты хочешь? Что мне сделать, Лада? М?

А я еще сильнее плачу.

Потому что он ничего не сможет сделать. Он не сможет вернуть мне моего ангела-хранителя, моего пожарного, моего Петра Алексеева. Его не было потому что. Глупая девочка, наивная дурочка придумала его себе. Просто придумала.

И он не виноват в этом. Никто не виноват. Кроме нее самой.

Я все это чувствую, но объяснить, хоть слово выдавить…

Не могу. Просто не могу.

- Пустите меня, пожалуйста. Позвольте мне уйти.

Знаю, это звучит униженно, но у меня нет сил на большее.