Если Матвей ещё раз сунется к нам…

— Надо было сразу эту суку пристрелить! — рявкнул отец, наградил нас убийственным взглядом и, громко выматерившись, широким, размашистым шагом направился к двери. Сотрудник службы безопасности тут же направился за ним, но он отмахнулся от него, словно от надоедливой мухи. Я чувствовал, как в нём всё буквально клокочет гневом, но идти на попятную не собирался. Достаточно. То, что произошло вчера, произошло не без его участия, и мне это было достоверно известно. Если бы не Артур, ещё не понятно, чем бы всё закончилось…

— Пойдём завтракать, — взяв Милану за поясок, я потянул её к кухне. — Чувствуешь, как выпечкой пахнет?

— Вандор… — начала было она, глядя на меня с беспокойством. — Я знаю, что…

— Ты всё сделала правильно. — Я поцеловал её в кончик носа. — И сказала правильно. Не думаю, что отец пришёл в восторг от твоих слов, но это исключительно его проблемы.

— Ты не злишься? — глядя мне в глаза, уточнила она.

— Нет, родная. — Я снова потянул её за собой. — Я тобой горжусь.

Милана

Сидя на пледе в тени яблони, я рассматривала дом. Похожий на готический замок, он отбрасывал густую тёмную тень на лужайку, но казался при этом каким-то… живым и грустным. Дом со своей историей, своей атмосферой. Тёмный замок моего готического короля.

— О чём задумалась? — спросил Вандор, поглаживая мою коленку.

— О детской… — улыбнулась я и положила ладонь поверх его сильной, жилистой руки. — О большой, светлой детской. Хочу обои с лошадками и серебристые занавески на окнах…

Он потихоньку засмеялся.

— Если хочешь обои с лошадками, будут тебе обои с лошадками.

— Вандор, — позвала я. Он тут же вопросительно кивнул, перехватив мой взгляд. — Мне нравится этот дом. Правда нравится, но… Он такой мрачный. Ты никогда не думал, что можно было бы как-то…

— Ну началось! — закатил он глаза и, взяв меня за локти, потянул на себя. — Вначале лошадки, потом занавески…

— Я серьёзно! — убрала я его руки и снова присела рядом. — Мне нравится комната твоей матери. В ней есть душа. Мне хочется, чтобы во всём нашем доме была душа.

Он тоже внезапно стал серьёзным, каким-то собранным. Долго смотрел на меня, а после тихо сказал:"

"— У этого дома уже есть душа — его душа — ты. Благодаря тебе всё здесь стало живым. И я тоже стал живым благодаря тебе, Милана.

На глаза мои навернулись слёзы. Он говорил это так… так, что я не могла не верить ему. В каждом его слове, в каждом звуке его голоса слышалась искренность. И искренность эта словно окутывала меня тёмным бархатом его непростой души. Пусть он сложный, пусть сердце его порой тёмное, но он настоящий. И чувства его настоящие, и слова, и поступки.