Вот и продала девочкам в театре, — повторяла Лена очередную ложь, в которую мама верила, как ребенок в собственную сказку, не замечая очевидного вокруг.

— Когда же тебе дадут что-то другое танцевать? Уже год почти в кордебалете! — воскликнула недовольно мама. — Почему такое отношение здесь? Я ведь помню, как тебя хвалили в училище. И какие партии тебе пророчили!.. Помнишь, Петр Андреевич писал, что если ты все-таки решишься уйти на другую сцену, он похлопочет о переводе в Ленинград или в Москву. А та строгая женщина, твой педагог… Мария Алексеевна, верно?.. Она считала, что у тебя талант.

Мне Ольга писала после разговора с ней. Я каждый день ругаю себя за то, что согласилась на твое распределение в Минск!

— Мама, не надо…

— Ты не занимаешься больше дома! Не горят глаза! И я боюсь, что мы разрушили твою мечту…

«…Они не должны были лишать тебя этого. Твоей мечты. Никто не должен был лишать тебя твоей мечты», — донесся до Лены из прошлого знакомый голос Коти. Пришлось прикусить губу и отвернуться, чтобы скрыть от внимательных глаз мамы свои эмоции. Притвориться, что очень занята тем, что пришивала воротничок к платью из крепа, чтобы придать ему вид понаряднее.

Костя ошибался. Не мама и брат разрушили ее мечту. Это сделало вторжение немцев. И мама права, она все реже завязывала на ногах ленты пуантов и все реже повторяла отработанные до автоматизма движения, вызывая в голове знакомую музыку. И, быть может, даже глаза не горели уже. Перегорела. Как надежды на лучшее, которые умерли в ней после наступления нового года. Что ее ждет впереди? Уж точно не сцена…

Странно, но и Ротбауэр вдруг заговорил о том же, что и мама, когда ехали к дому рейхскомиссара.

Он первым нарушил молчание и словно мимоходом заметил, что Лена больше не занимается так часто, как прежде.

— Если есть желание на то, я могу спросить о зале для занятий, — предложил он, глядя в окно на почти полностью разрушенный город. — Быть может, остались нетронутые помещения в бывшем театре…

Танцевать там, где сейчас немцы разместили лошадей, Лене казалось немыслимым. Для нее театр всегда был чем-то особенным, местом, полным волшебства. И немцы разрушили это ощущение полностью, разместив в стенах, где пели классические арии и создали прогремевший на весь Союз авангардный балет, конюшни и склады.

— Не уверена, что хочу этого, — уклончиво произнесла Лена, надеясь, что Ротбауэр оставит эту тему.

— Но ведь когда-то ты мечтала танцевать…

— Когда-то. Тогда еще было возможно при наличии таланта и упорства достичь своей мечты, — вдруг неожиданно резко для самой себя произнесла Лена. — Разве есть сейчас шанс у русской танцевать на немецкой сцене?

Ротбауэр повернулся от окна и пристально посмотрел на нее.