– В тебя? Ну, скажем, для меня большим утешением было то, что рядом с тобой остался волк.

И он не ошибся, заметил Ночной Волк.

Мне казалось, ты спишь.

Я пытаюсь.

Голос Шута звучал почти мечтательно, когда он продолжил:

– Ты пережил все катастрофы, которые я видел в твоем будущем. И потому я тебя оставил, заставив себя поверить, что впереди тебя ждет покой, может быть даже мир.

– Так и было – до определенной степени.

Я чуть не рассказал ему, как стоял около умирающего Уилла и о том, что, воспользовавшись Силой, через его сознание добрался до Регала и навязал принцу собственную волю.

Но потом я медленно выдохнул – Шуту этого знать не нужно, а я не хотел заново переживать те страшные минуты.

– Я обрел мир. Понемногу. По кусочку.

Я глупо ухмыльнулся самому себе – удивительно, как всякие мелочи кажутся забавными, когда немного выпьешь."

"Неожиданно я начал рассказывать о том, как провел год в горах, как мы вернулись в долину с горячими ключами, и о том, как я построил маленький домик, чтобы провести зиму. В горных краях времена года сменяют друг друга очень быстро. Вот ты выглядываешь в окно и видишь, что листья на березах пожелтели, а за ночь ольха накинула на себя красное покрывало.

Еще пара ночей – и в холодное голубое небо уже тянутся голые ветки. Вечнозеленые растения вспоминают о зиме, начинается снегопад – и весь мир кутается в белое, мягкое одеяло.

Я поведал Шуту о том, как мы с волком охотились, чтобы убить время. Мир и исцеление оказались самой хитроумной дичью, которой постоянно удавалось от меня ускользнуть. Мы жили совсем просто, как хищники, у которых нет никаких обязательств, кроме как по отношению друг к другу. Полное уединение стало самым лучшим лекарством от боли, истязавшей мои тело и душу.

Такие раны никогда до конца не заживают, но я научился жить со шрамами, как Баррич, смирившийся со временем со своей искалеченной ногой. Мы охотились на зайцев и оленей. Я принял тот факт, что умер во всех смыслах этого слова.

Зимние ветры обдували наше скромное убежище, и я наконец смирился с тем, что Молли больше мне не принадлежит. Те зимние дни пролетали быстро, казались особенно короткими мгновения зимнего солнца, сияющего на белом снегу, а потом наступали сумерки и затягивали полог ночи своими синими, холодными пальцами.

Я научился справляться с болью, утешаясь тем, что мою дочь вырастит Баррич, как когда-то и меня самого.

Я много сил тратил на то, чтобы избавиться от мыслей о Молли. Боль от того, что я обманул ее доверие, стала самым ярким самоцветом в ожерелье мучительных воспоминаний. Я всегда мечтал освободиться от своих обязательств, но, когда лишился связывавших меня пут, испытал пронзительный ужас и тоску. Зимние дни сменялись холодными ночами, а я лежал без сна и думал о тех, кого потерял.