Но Шут демонстрировал свое уважение, никогда не задавая мне вопросов по поводу того, что прочел. Мои личные мысли, которые я доверял бумаге, так и остались моими личными мыслями, и он не собирался их обсуждать.

Шут вошел в мою жизнь легко и без проблем, заполнив пустоту, о существовании которой я и не подозревал. Пока он со мной жил, я почти не скучал по Неду, только ужасно хотел показать его Шуту. Я знаю, что часто говорил о мальчике. Иногда Шут работал со мной в саду или помогал ремонтировать загон, построенный из камня и дерева. Когда нужно было сделать что-то, с чем легко справится один человек, например выкопать новые ямки для шестов, он сидел рядом и смотрел.

В такие моменты мы болтали о простых, обыденных вещах, о работе, весело подтрунивали друг над другом, как два человека, выросших вместе. Если же я пытался заговорить о серьезных проблемах, он с шуточками отмахивался от моих вопросов. Мы по очереди садились на Малту, поскольку Шут хвастался, что она может взять любое препятствие, и, судя по тому, как она легко справлялась с импровизированными барьерами, расставленными тут и там на моем участке, он говорил правду. Маленькая лошадка, казалось, получала от наших упражнений не меньше удовольствия, чем мы.

Вечером, после ужина, мы иногда уходили на скалы, или спускались вниз, или после прилива бродили по берегу. В сумерках охотились вместе с волком на зайцев, а потом возвращались домой и разводили камин – больше для уюта, чем ради тепла. Шут привез с собой несколько бутылок абрикосового бренди. Голос у него оставался таким же приятным, как и прежде. По вечерам он пел, рассказывал разные истории, удивительные и забавные. Какие-то были его собственными приключениями, другие – легендами и сказками, услышанными им во время странствий.

Жесты его изящных рук казались более живыми, чем движения кукол, которых он когда-то делал, а выразительная мимика помогала мне увидеть героев его повествований.

Только поздно вечером, когда догорал огонь и лицо Шута погружалось в тень, он начинал говорить о серьезных вещах. В первый день тихим голосом, смягченным бренди, он заметил:

– Ты можешь представить, как мне было трудно позволить Девушке-на-драконе увезти меня и бросить тебя? Я заставил себя поверить, что с тобой все будет в порядке и ты останешься в живых.

Моя вера в себя была подорвана, когда я улетел, а ты остался.

– Твоя вера в себя? – спросил я, сделав вид, что оскорблен. – А в меня ты совсем не верил?

Шут разложил на полу у камина постель Неда, и мы улеглись на ней, оставив свои кресла у огня. Волк, спрятав нос в лапах, дремал слева от меня, а Шут справа – опираясь на локти и положив подбородок на сложенные руки, он смотрел в огонь и болтал ногами.

В его глазах отразились веселые искорки догорающего очага.