— А если получится одолеть их? Если, например, не вам выходить из общества, а напротив, выгнать взашей всю эту французскую шваль? Что вы на это скажете, господин миллионщик?"

"Кокорев несколько секунд изумлено изучал мое лицо, потом громко, но как-то безрадостно рассмеялся.

— Экий ты прыткий! Думаешь, так все просто? У них, у французов, такие связи, такая протекция, что мне и не снились! Да к тому же все у них под рукой: инженерное дело, паровые машины, оборудование — все ведь под ними! Они всем нашим важным персонам в уши дудят, не перешибешь. А у меня, знаешь ли, дудка коротка — не достаю!

— А если их дискредитировать так, что великий князь Константин, не говоря уж о самом государе, про них и слышать не захочет? Что тогда? Что вы на это скажете?

Кокорев пожал широкими покатыми плечами.

— Кто знает… Вернее всего, выгонят этих да найдут сразу других. У нас же, сам знаешь, иностранцам больше веры, чем нашему брату — исконному русаку.

— Но ведь попробовать стоит? — улыбнулся я.

— Попробовать — стоит! — согласился купец. — Митька! — вдруг рявкнул он так зычно, что в конторе зазвенели стекла.

Пожилой слуга тут же появился перед нами.

— Тащи прибор и осьмушку бумаги, письмо делать будем! — распорядился Кокорев, сметая все лишнее со своего стола.

Слуга убежал за письменными принадлежностями, а Кокорев обратился ко мне.

— Что ж, дело твое — попробуй. Банк его находится на Английской набережной. Только учти, Тарановский, барон Штиглиц — это тебе не тарань: это щука, акула, кит! И если он учует кровь — сожрет тебя и не подавится!

— Знаю, — сказал я. — Да я и сам, Василий Александрович, уже давно не карась.

Через несколько минут седовласый «Митька» написал мне короткую рекомендацию от Кокорева к барону, купец ее подписал, и я откланялся.

* * *Выходя из конторы Кокорева, я чувствовал себя гроссмейстером, только что сделавшим блестящий ход, менявший всю диспозицию на доске. Союз с этим купцом открывал передо мной головокружительные перспективы. Мысли роились в голове, одна грандиознее другой. Усталый, но довольный, я вернулся в свою гостиницу на Невском. И уже предвкушал, как расскажу обо всем Изе, как мы вместе будем строить планы нашей будущей империи.

Но едва я вошел в гостиничный холл, пахнущий дымом дорогих сигар и ваксой, как на меня надвинулась высокая плотная фигура Рекунова.

Бывший казачий офицер, глаза и уши Верещагиной, ее верный цепной пес, явно был настроен сегодня от души погавкать.

Причем предметом облаивания он выбрал меня.

— Господин Тарановский! — сухо, без всякого приветствия сказал он. — Я хотел бы с вами поговорить. Немедленно.

Голос его был таким же холодным, как и глаза, а тон не предвещал ничего хорошего.

— Что случилось, Сергей Митрофанович? — спросил я, стараясь сохранять невозмутимость.