Постоять за себя, показать миру, кто она такая, и не потому, что я этого хотел, или потому, что кто-то другой оказал на нее давление. А потому, что она справилась с этим и больше не пытается прятаться.

Каждой клеточкой моего существа я хочу броситься за ней и умолять поговорить со мной. Попросить ее позволить мне объяснить, что у меня на уме, и рассказать ей, каким несчастным я стал без нее. Но она попросила дать ей время и пообещала, что мы поговорим в следующем рейсе, так что до тех пор я собираюсь разобраться с тем, что мешает мне быть тем мужчиной, которого она заслуживает.

Когда я сажусь в свой «Бенц» и подключаю телефон к акустической системе в машине, ее уверенность заряжает меня, частично добавляясь к моей собственной. Выехав с парковки, я набираю номер Рича, заполняя пространство рингтоном с его телефона.

– ЭЗ, я все еще работаю над твоим контрактом и разбираюсь с дерьмом Мэддисона. Мне пока нечего тебе сказать.

– Ты уволен.

В машине повисает минутная тишина.

– Извини, я не расслышал. Ты в машине?

– Ты уволен, Рич.

Он издает снисходительный смешок.

– Нет, я не уволен.

Я мигаю поворотником, выезжая из гаража и подъезжая к дому Мэддисона, не сказав больше ни слова по этому поводу.

Мое молчание задевает Рича.

– Зандерс, ты совершаешь огромную ошибку! Тебе меньше чем через две недели понадобится новая команда, и ты увольняешь своего агента? Никто не подпишет с тобой контракт. Тебе еще повезет, если ты будешь играть за границей.

Я очень боюсь уезжать из Чикаго, и у меня нет никакого желания делать это, но я не позволю Ричу услышать беспокойство в моем голосе.

– Значит, буду играть за границей, – как можно небрежнее говорю я.

– Организации не могут с тобой разговаривать, пока у тебя сезон. Они могут разговаривать только с твоим агентом. Тебе ведь это известно?

– Да.

– Значит, команды не могут разговаривать с тобой без меня, – повторяет он.

– Да.

– Значит, ты добровольно совершаешь самую большую ошибку в своей карьере. Ты знаешь, сколько денег я заработал для тебя за все эти годы? – Обычно повелительный тон Рича становится бешеным. – Я создал тебя!

– Нет, Рич. – Я небрежно откидываюсь на подголовник, ожидая Мэддисона, с опаской поглядывая на папарацци у его здания, которые, к счастью, не могут видеть сквозь мои тонированные стекла.

 – Ты сделал медийную персону и написал на ней мое имя, но я больше не тот человек, и я не уверен, что вообще когда-либо им был. Если «Чикаго» не захочет подписывать со мной контракт только благодаря моему таланту, я найду место, где это сделают, но ты больше не заработаешь на мне ни цента. И удачи тебе с твоей долей, когда будешь сдавать меня папарацци теперь, когда у нас нет связей.