— А дальше было бы новое дело. Еще и еще. Ты бы не остановился. Такие, как ты не умеют останавливаться. У тебя же совсем берегов нет. И не было никогда.

Глаза у нее как фонари.

Нет, блять. Гребаные пули.

— Ты же после первого срока в офис ворвался. С оружием. Тоже свое возвращал. Справедливость восстанавливал, — припечатывает и с горечью выпаливает: — Ну просто герой. Освободился. Сразу на дело.

Берет стакан. И еще не пригубив, морщится. Делает пару глотков. Отставляет. Смотрит мимо меня.

— Дура я была, — усмехается. — Идиотка. Верила, что ты поменяешься. Бросишь все это дерьмо.

Дергается. Взглядом полосует.

— Да какая разница, — отмахивается.

Сильнее на стул откидывается. Голову запрокидывает. Будто потолок изучает.

А я вижу.

Как ее ресницы дрожат. Как пальцы судорогой сводит.

— Не понимаю, — бормочет. — Правда. Зачем ты вернулся? После всего. Скажи, как у тебя совести хватает? Нормально тебе это все? А?

Резко поворачивается. Снова прямо смотрит.

— Думаешь, ты такое великое счастье? — ее подбородок болезненно дергается. — Ты порадовать меня решил?

Молчу.

— Ты сделал достаточно, — тихо говорит она. — Правда.

— Я тебя любил.

Замирает. На пару секунд. А потом отворачивается, ладонями по плечам ведет, рефлекторно платье подтягивая.

— Любил, — повторяет глухо, содрогается. — Так мне твоя любовь аукнулась, что мало не было.

Голос ее режет. По живому. Тихий, надтреснутый.

Но блядь, дело уже даже не в голосе. А в том, чем он пронизан насквозь. И жесты ее, и глаза. И все, сука. Пиздец.

Тут меня и срывает.

Сигарету в кулаке давлю. Отбрасываю. Встаю, отталкивая стул. Шагаю к ней. Вниз. Опускаюсь. Бедра ее обнимаю. Ноги сжимаю.

Не отталкивает. Но смотрит так, что тяжело не отпустить.

— Скажи, — говорю. — Все сделаю.

— Все? — точно эхом.

— Говори.

Крепче сжимаю.

Взгляд ее держу.

— Что мне сделать, Катя? — спрашиваю прямо.

Зеленые глаза как в тумане. Губы приоткрыты. Дыхание сбитое напрочь. Чуть ведет головой. Волосы падают вперед, обдавая ее ароматом.

— Пожалей меня, а? — роняет она.

Прикрывает глаза. На миг.

А потом точно насквозь прошивает.

— Пожалей меня. Уйди, а? И больше не появляйся.

Выстрел.

В лоб.

Но мне уже похуй.

Когда она такая.

Я сам будто мертвый.

И блядь, это ебануться просто, но живой я тоже только рядом с ней. Даже такой. Отстраненной. Чужой. Но… моей. Родной. До кончиков пальцев. Ресниц. До каждой гребаной клетки.

Так что некуда мне идти, Катя. Некуда.

— Нет, — говорю.

Она молчит.

А потом вдруг смеется. Тихо. Нервно. Обреченно. Губы покусывает.

— Лживый, — бросает. — Видишь, какой ты.

— Такой, да.

— Обещал…

— Этого — не обещал.

— Ну вот, — вздыхает.

Ногами двигает.

— Пусти, — выдает хмуро.

Хер.

— Ты слышал? — бровь приподнимает.

Нихуя.

— Ясно.