И документы его переданы в штаб корпуса. Боже мой, штурмбаннфюрер Николас Альбрехт мертв! Какое горе, а я ведь с ним работал больше года, многому научился у него. А его жена, эта восхитительная немецкая женщина. Она так любила детей, но что с ней, никто не знает. Наверное, и ее машина попала под бомбы и сгорела. Все искорежено до неузнаваемости, часто после бомбежек не могут опознать людей, даже понять, сколько человек было в машине. Я знаю, я видел. Это ужасно, Вальтер!

– Это война, – осторожно ответил Сосновский, пытаясь понять, к чему этот разговор и какую информацию он может получить от Боэра.

– Война, именно война, когда гибнут лучшие люди рейха! – замотал головой гестаповец.

– Вы пришли рассказать мне о гибели вашего шефа?

– Я? – Боэр посмотрел на Сосновского широко раскрытыми от возбуждения глазами, потом опустил голову и сник. – Нет, хотя да… Видите ли, я прошу вас пока не отъезжать в свою часть. Мы хотели вам предложить остаться. Вы должны остаться.

– Почему? – удивился Сосновский.

– Вам стали известны сведения, составляющие военную тайну, и вам лучше не уезжать. Это просьба. Но это может быть и приказом, а я не хочу, чтобы вас заперли на гауптвахте до выяснения…

– И что я такого узнал, что составляет тайну? – удивился Сосновский.

– Сведения о том, что архив нашего отделения гестапо исчез, что он не найден. Что он исчез вместе с машиной штурмбаннфюрера Альбрехта. Мы считаем, что вам лучше остаться и подключиться к поискам.

Сосновский затянулся сигаретой. «Сказать, что я не знал этого, что ты сам только что сболтнул это? Нет, не стоит. Пока меня не арестовали, пока Йозеф из чувства благодарности хочет, чтобы я находился рядом с ним в статусе прикомандированного к отделу гестапо, мне это на руку.

Лучше легенды и не придумаешь. Тем более автором ее буду не я, а гестапо». Он потушил сигарету в блюдечке и снова улегся, натягивая одеяло по самый подбородок.

– Йозеф, идите спать. Считаете, что мне надо остаться, значит, я останусь. Я привык выполнять приказы и служить рейху. Но, ради всего святого, дайте мне выспаться!

Глава 8

Коган проснулся от ощущения, что на него смотрят. Почему-то в полусне всегда чувствуешь человеческий взгляд, он давно это замечал и размышлял об этом не раз.

Может быть, когда человек спит, он беззащитен и открыт, а взгляд человека обладает какой-то энергией, которую еще не открыли ученые? А может быть, наоборот, чувствовать взгляд сохранилось в человеке с далеких эпох, с каменного века. Человек спит, а его организм до такой степени мобилизован, чтобы защитить себя, что даже взгляд ощущает как опасность? Странно, но как раз тревоги Коган сейчас и не ощущал. Она была, конечно, но касалась Кати, ее состояния и того, что он бессилен помочь раненой девушке.