Она искренне смеялась, но как-то у нее вырвалось вроде бы в шутку, что она ревновала бы меня, если бы я всерьез в кого-то влюбился. Покраснев, она тут же добавила, что все без исключения матери ревнуют своих сыновей к их возлюбленным. Особенно матери-одиночки. — А-2 открыл форточку, прикрыл дверь в холл и взял у меня сигарету. — Потом она предложила мне переехать сюда. Сказала, что вечерами ей бывает одиноко, что у нее нет никого на всем белом свете, кроме троюродного брата, который живет в Ленинграде и с которым она виделась всего два раза. Я с удовольствием принял ее приглашение.

Да и как было не принять? Она вручила мне ключи от входной двери и сказала, что я волен уходить и приходить в любое удобное для меня время. В моей комнате когда-то жила домработница, но все равно эта комната показалась мне роскошными апартаментами: вид на улицу Горького, чистая удобная постель, маленький телевизор на тумбочке. Потом Екатерина Викторовна взяла меня на дачу и попросила сесть за руль своей «волги».

Я обратила внимание, как блеснули при этом глаза А-2 — он, видимо, вспомнил ощущение, какое испытал, оказавшись за рулем новенькой «волги».

— Разумеется, ты еще не догадывался, какую с тебя потребуют плату, — предположила я, закуривая новую сигарету.

— Нет, я думал об этом. В особенности после того, как Е.В. рассказала мне историю своей несчастной любви с тенором М. и о том, что она сделала от него поздний аборт. Она по сей день жалеет, что пошла на это — мальчику сейчас было бы столько же, сколько мне.

— Скажите, какое роковое совпадение, — изрекла я, красиво потягиваясь и соблазнительно выставляя свои острые, обтянутые тонким свитером грудки.

— Я хочу тебя, — вдруг сказал А-2 хриплым утробным голосом.

 — Пошли ко мне — ее на самом деле долго не будет.

— Нет, погоди, я сперва хочу дослушать историю вашей трогательной любви, — сказала я, обеими руками ероша свои волосы — я знаю, многие мужчины с ума сходят от этого жеста.

— Я на самом деле ее люблю и не хочу делать ей больно, — тихо и с выражением сказал А-2 (кажется, это исходило от сердца, впрочем, могу и ошибиться). — Я рано лишился матери, отец женился на другой…

— Старина Фрейд умилился бы, узнав, что его теории срабатывают даже за «железным занавесом», — не преминула заметить я.

— Ты ничего не понимаешь. Ты была благополучным ребенком, а я…

— Два дня назад меня, как ты знаешь, изнасиловал отчим. Представляешь, мама его даже словом не попрекнула.

— Ты очень цинична, — сказал А-2. — Существует такое, о чем не принято говорить вслух.

— Это называется здоровым советским ханжеством. А я больше всего ценю в людях искренность и открытость, хотя ненавижу самобичевание в стиле Достоевского. Продолжай же, — потребовала я, закуривая новую сигарету.