– Будем надеяться, – сдержанно сказал Макаров, а потом после секундной паузы добавил: – Говорить об этом пока рано, но если смерть Подгайского и бизнес, о котором вы говорите, имеют связь – я буду копать до конца. Поверьте, я умею это делать.

– Не сомневаюсь, – заверил его Гуров. – Как и в том, что связь очевидна. И если у вас получится, буду первый вам аплодировать.

– Получится, – с достоинством сказал Макаров. – А иначе я бы не бросил все и не помчался за семь верст киселя хлебать. А что там у вас? Цыгане не бузят? Заварзин, часом, не объявился?

– Нет, все тихо, – сказал Гуров. – Заварзин не появился, но и цыгане не бузят. Поняли, что на этот раз все будет на совсем другом уровне. По-моему, они согласны пожертвовать малым, чтобы сохранить общину.

– Поживем – увидим, – скептически заметил Макаров. – Не доверяю я этой нации. Любого обманут.

– Что, даже вас? – с шутливым ужасом спросил Гуров.

– Я сказал, любого! – после паузы ответил Макаров. – Ни один режим ничего с ними поделать не мог. Загадочный народ!.. Ну, это все лирика. Одним словом, будьте там начеку. Я вернусь сразу же, как здесь все выяснится. До встречи! – И он отключился."

"Закончив разговор, Гуров отправился разыскивать Крячко. Постовой внизу у входа отдал ему честь. Ничего подобного до сих пор не наблюдалось. «Нравственный климат в органах оздоравливается, – с усмешкой подумал он. – Осознав ошибки, коллектив стремится к новой жизни. Счастливый финал, как и полагается».

На самом деле Гуров из местных мог выделить одного Калякина. Он единственный казался Гурову человеком, заслуживающим хоть какого-то доверия. По крайней мере, в какой-то степени ему удалось это доказать своим поведением. Гуров не любил делать преждевременные выводы, но остальные сотрудники были для него пока темной лошадкой.

Гуров вышел на улицу и пошел в сторону гостиницы. Он не торопился, хотя над поселком уже начинали сгущаться ранние сумерки. Низкие тучи снова закрыли все небо, и с назойливым постоянством накрапывал мелкий холодный дождь. За какие-то два дня свернулась и пожухла листва на деревьях, и поселок сделался особенно серым и неуютным. Но Гуров ловил себя на мысли, что это несчастливое место, этот медвежий угол странным образом все больше вызывает в нем симпатию и сочувствие. Он начинал чувствовать себя здесь почти своим, и ему хотелось, чтобы потом, когда он уедет, его иногда вспоминали в поселке добрым словом.

«Интересно, удалось Фомичеву уладить скандал в семье? – подумал Гуров.