– Неужто задрал…

Убийство в святую ночь – худшего знамения и постарайся, не вымыслишь! Да и девку жалко. Что князь, что рабыня – всякому больно, когда живьём шкуру спускают…

– Не видал ты крови замёрзшей… – рассудительно покачал головой Харальд. И ощутил себя взрослым мужем, матёрым воином рядом с трясущимся мальчишкой. Он в самом деле был старше на целый год и вообще куда как получше знал боевую премудрость. Поэтому алое пятно не смутило его, сразу явив своё истинное значение: – Шёлк это. От Смагиных шаровар.

Видно было, как отлегло у Искры от сердца.

Они ещё подождали возле двора, сдерживая тянувших повод коней, но наружу так никто и не вышел.

И даже звуков не доносилось, чтобы определить по ним, как в доме дела.

– Не идти же туда… – сказал наконец Искра.

Харальд поёжился под полушубком. Несмотря на морозец, холод оставался сырым и беспрепятственно проникал сквозь любую одежду, добираясь до косточек. Добро, косточки были пока ещё молодые и ныть-жаловаться не спешили.

– Ладно, – приговорил молодой датчанин. – Поехали к батюшке твоему.

И первым тронул коня, как положено старшему возрастом, да и чином.

Хотя сам знал: сейчас выдумай Искра ещё какую каверзу или пакость Замятне – и он, сын конунга, рад будет последовать за сметливым дружком.

Однако юный Твердятич, ещё не очнувшийся от зрелища кроваво-красного шёлка, вросшего в лёд, ничего не сказал. Кони бодро зашагали вперёд, посолонь обогнули угол плетня…

Вот так и случилось, что двое друзей стали самыми первыми, кто встретил чужих людей, входивших в город из леса. И долго потом не могли взять в толк, к чему состоялась эта встреча в первое утро после Корочуна – к худу или к добру…

Это были две женщины.

Впереди выступала старуха, статная и седовласая, а за ней поспевала молоденькая девчонка. Обе пришли на лыжах, но видно было, что долгий переход их утомил. Ишь, обрадовались торной дороге, сняли лыжи и пошли дальше, держа их в руках…

Харальд нахмурился, заметив, что девка была хромоногая, причём если не отродясь, то давно. Так не ходят случайно подвернувшие ногу на повороте лыжни. Была в девкиной неуклюжей походке какая-то особая ловкость, говорившая о давней привычке.

Они с Искрой переглянулись и оба подумали об одном и том же.

В Новом Городе, ясное дело, имелись увечные: кривые, горбатые, косорукие. Но всё это были свои, знакомые, добрые люди. Что же до чужих… От чужого даже и от бесскверного телом чего угодно можно дождаться, а от калеки… Если у человека в зримом мире что-нибудь умирает – рука, нога, глаз, – это значит, что недостающая часть оживает в Исподнем мире, за смертной чертой. И радоваться тут нечему, ибо миры должны быть сами по себе. Плохо, если где-то открывается между ними хоть неприметная щель.