"

"– Смотри-тко… – вырвалось у него, но больше ничего крикнуть он не успел, потому что Страхиня рванулся навстречу, двигаясь гораздо быстрее, чем ожидал проворный и уверенный кметь, да ещё вытворяя вовсе не то, чего ждёт воин от воина. Рослый, плечистый, он почему-то не ринулся грудь на грудь, а нырнул низом, и парень успел сообразить что-то насчёт броска в ноги… ан снова ошибся. Страхиня не стал подсекать его под коленки. Кувырнулся навстречу, а когда ноги, завершая движение, устремились вперёд – правой пяткой вмазал не успевшему прикрыться Рюриковичу пониже ремня.

У того взорвались перед глазами бесшумные звёзды, а из лёгких мгновенно и напрочь подевался весь воздух. Он скрючился в три погибели, зажимая ладонями пах, из глаз полились слёзы. Он смутно помнил, что надо выпрямиться и драться – хотя бы затем, чтобы не оказаться убиту… Но ничего с собой поделать не смог. Боль, рвавшая нутро, была важнее всего. А мгновением позже ему, скрюченному, ткнулось под кадык что-то похожее на кованый гвоздь, и боль сгинула в черноте вместе с остальным миром.

Второй кметь, хоть и был ошарашен такой мгновенной и жестокой расправой, мечом замахнуться всё же успел.

Только Страхини уже не было там, где заметил его ладожанин. Свистнувший меч подсёк хилую сосенку, едва узревшую свет после гибели застившей ели… Сбитый удар увлёк кметя в сторону, а Страхиня, проскользнувший по-рысьи ему за спину, вновь ударил ногой, на сей раз назад. Из-под Рюриковича выскочила земля, он запрокинулся навзничь… навстречу жёсткой ладони, по широкой дуге прилетевшей ребром ему под затылок.

Двое остались лежать, повергнутые наземь много скорее, чем можно про то поведать словами.

Тут как раз из-за выворотня раненой медведицей поднялась униженная и злая Крапива.

– Ты!.. – зарычала она.

Страхиня сгрёб её за руку и поволок:

– Бежим, дура…

Он-то слышал, что отзвуки короткой схватки всё же достигли ушей отроков, совершавших свой скорбный труд на поляне. Кмети встревожились, начали окликать двоих запропавших, а не дождавшись ответа – устремились в ту сторону. Крапива не хотела бежать. Ещё чего – от своих бегать, виновность мнимую подтверждая! Не бывать тому! Она выйдет навстречу и каждого спросит: а помнишь, как тебя батюшка от лютой смерти своим щитом прикрывал? Как на себе подраненного тащил? Как, наконец, уму-разуму наставлял, с оружием учил обращаться? Без каковой премудрости ты бы давно никчёмную голову уложил под датские топоры… Так откуда ж слова-то такие взялись, о черноте души батюшкиной рассуждать? Отчего скоро так любовь сыновняя да братская позабылась?.

.

Девушка попыталась воспротивиться Страхине, вырваться из его рук, но не тут-то было.