Свой воинский пояс она заработала честно, безо всякого снисхождения на то, что боярская дочка; батюшка только тем поддержал, что с порога её не прогнали, позволили среди отроков послужить и на Посвящение выйти… Крапива кое-что могла и оружной, и безоружной рукой. Но супротив Страхини её навыки вовсе не существовали. Добрая затрещина по белому личику (а думала ведь – давно прошли времена, когда её поспевали достать!) отрезвила и вразумила. Поняла: её-то ладожане, может, послушают, но себя им оказывать и суда правого требовать нынче вовсе не время, если только вправду охота батюшку разыскать.

Верней делать это вдвоём со Страхиней; а там уж поглядим-разберёмся, какое у него дело к боярину и кому он в самом деле друг или враг…

Крапива опамятовалась и побежала. Бегала она сноровистее иных парней, выносливо, быстро. Однако варягу того было мало: гнал её, как гонит пастушья собака бестолково блеющую овцу. Непрестанные и безжалостные тычки в спину сперва ярили Крапиву – да что ж это возомнил о себе?.. Нешто думает – остановлюсь, если вдруг ручищи-то уберёт?.

. Раз или два она даже начинала оборачиваться, чтобы, зло задыхаясь, ему об этом сказать… Но не удавалось – новый тычок бросал её вперёд. Только поспевай подставлять под себя ноги, не то так и взроешь носом талый лесной мох пополам с пятнами снега!..

И Крапива бежала, хотя быстро перестала понимать, куда направляет её одноглазый. Он, может, и сам не возмог бы толком того разъяснить: выбирал свой путь не знанием, не зрением – нутряным чутьём, словно уходящий от охотников волк. Перепрыгнув третий по счёту ручей (или ручей-то был один, а прыгали трижды?.

.), Крапива почувствовала, что её выносливости наступает предел. Она, конечно, ещё не дошла до того состояния, когда настигающие преследователи становятся милее лишней версты бега, но это было уже не за горами. Крапива сама понимала, что сдаёт, но поблажки себе не позволяла.

И пощады просить не пришлось. Страхиня словно почувствовал, что загнал её, – перестал тыкать кулаком в спину, позволил шагом пойти. Уже без прежней спешки они положили ещё десяток стрелищ между возможными преследователями и собою.

Короткий день догорал, над землёй смыкались неуютные сумерки. Было почти темно, когда Страхиня наконец остановился и принялся готовить ночлег."

"К этому времени Крапива умаялась так, что отступила прочь даже гордость. Страхиня уложил жерди, без её помощи набросал сверху лапника – она могла на это только смотреть. Он не стал разводить костёр, просто сел рядом с нею. Было зябко. Тело, взмыленное после быстрого бега, остывало и остро чувствовало холод.