Люсетта мягко пожала руку, протянутую Филиппом.

– Может, все-таки поедем к нам? Я приготовила легкую закуску…

Он уже отказался раньше, но она возобновила попытку, не отпуская его руки, которая не осмеливалась увильнуть сама.

– Легкую закуску специально для вас… Нам было бы так приятно…

Филипп думал о Раймонде, ждавшей его возвращения.

– Я устал, – сказал он. – Сейчас я хочу только одного: отдохнуть.

– Я могла бы зайти и приготовить вам выпить что-нибудь горячее…

Этого еще не хватало! И что она к нему пристала? Вцепилась мертвой хваткой… Не понимает она или не желает понимать?

Филипп, у которого окоченели ноги, пританцовывал на месте, раздумывая, как отклонить предложение, не обидев Люсетту.

Высунув голову из машины, Робер подоспел к нему на помощь как раз вовремя:

– Оставь его в покое, он же сказал, что хочет отдохнуть.

Люсетта зло посмотрела на брата, открыла было рот, чтобы возразить, но, ничего не сказав, вновь села за руль.

– До скорого! – крикнула она и захлопнула дверцу.

«Ланча» отъехала от тротуара и стала быстро удаляться. Филипп, который уже преодолел четыре ступеньки своего крыльца, на прощанье махнул друзьям рукой и вошел.

Перед тем как раздеться, он повернул ключ в замочной скважине – не сделай он этого, кто угодно мог открыть дверь снаружи, потянув за огромную медную круглую ручку.

– Ты здесь? – позвал он.

Он думал, что Раймонда наверху, но увидел ее в гостиной: развалившись в кресле, она курила «Пел-Мел». Ее красный халат огненным пятном выделялся на зеленом бархате сиденья.

Разъяренный, он подошел к ней.

– Сколько раз повторять, что ты не должна находиться на первом этаже, когда меня нет дома?.

. А если бы я вошел не один?

– Я наблюдала за тобой из-за шторы. Я видела, что ты один."

"– Она видела… Однажды ты не увидишь и тогда… Что больше всего его раздражало, так это ее беспечность. Казалось, для нее имеет значение только одно: быть здесь, с Филиппом, жить его присутствием, черпать в нем некую духовную пищу, в которой она нуждалась.

Навязав себя, она приняла все условия затворнической жизни: находиться на втором этаже, не включать вечером освещения, не проверив, что ставни закрыты, в отсутствие Филиппа вешать на окно спальни одеяло, чтобы снаружи не заметили света, и главное, не покидать этой тюрьмы-спальни, не ходить, не шевелиться, когда на первом этаже есть кто-то посторонний… Они не были застрахованы ни от каких случайностей!

Первые дни Филипп жил в особняке как на пороховой бочке, затем мало-помалу все утряслось.

Практически никто, кроме Люсетты, к нему не приезжал, а с похоронами, разрешенными, наконец, после пяти дней ожидания, казалось, завершилось и время тревог.