Если человек утверждает, что не гонится за славой, за гениями, счастьем и богатством, то это не означает, что он пренебрежительно провожает это глазами, когда оно проносится мимо него, и досадливо машет рукой – ах, мне этого не нужно... Скорее, все эти вожделенные вещи – слава, счастье, богатство не так уж часто встречаются на его пути... Лиля знала, что ВСТРЕТИТ НА СВОЕМ ПУТИ, всегда знала, что она ПРЕДНАЗНАЧЕНА СУДЬБОЙ. Богатство никогда не входило в сферу ее вожделений, счастье было категорией условной, нелепой и бессмысленной, а вот слава, такая, чтобы войти в историю.

.. слава ее очень сильно интересовала. Правда, Лиля не сразу знала, она ли сама – гений или же как-нибудь по-другому сложится. Просматривались и другие варианты войти в историю, не самой, а с кем-то... поэтому она всегда влюблялась не в обычных людей, а в замечательных.

Впервые Лиля влюбилась, когда ей было пять лет: ее, с уложенными в ряд локонами, наряженную в белое платье на розовом чехле с белой муаровой лентой, повязанной вокруг талии, вернее, вокруг животика, впервые повезли в гости, на рождественскую елку. Мальчик был некрасивый, неуклюжий, в вальсе наступил ей на развязавшуюся ленту, но он был не такой, как все, отличался от остальных тем, что гениально умел шевелить ушами, и Лиля посчитала, что, полюбив человека с таким талантом, она приобщается к чему-то высокому.

В ответ на его гениальность она должна была продемонстрировать что-то особенное, выделиться из общего ряда, и тут ей повезло – в конце вечера неожиданно загорелась елка, и Лиля первая бросилась гасить огонь, отталкивая лакеев.

И будучи уже не толстенькой малышкой с животиком вместо талии, а девушкой, тоненькой, очаровательной, Лиля не была настроена на любовь к обычному человеку, она была настроена на любовь к гению, – теперь уж, конечно, не к гению шевеления ушами, а к гению русской культуры.

Кто же может стать ее Поэтом? Роман с Блоком – ее детская мечта, и по стихам, и по его знаменитой фотографии, но Блок недостижим... Бальмонт уже почти старик, у Брюсова борода, Кузмин, как говорят, любит мужчин, – остается только он. Улыбнулась и вздохнула, догадавшись о покое, и последний раз взглянула на ковры и на обои. Красный шарик уронила на вино в узорный кубок и капризно помочила в нем кораллы нежных губок.

И живая тень румянца заменилась тенью белой, и, как в странной позе танца, искривясь, поникло тело.[16]

Поэт, пишущий такие волнующие стихи, достоин того, чтобы отдать ему свою девственность, он такой же прекрасный и вдохновенный, как... как Блок! ...И, как в странной позе танца, искривясь, поникло тело... Она пришла бы замерзшая в его комнату... он бы отогрел ее тонкие руки своим дыханием, она отняла бы у него руки, подошла к окну...

– На, долизывай ты...