Ратуша оказалась и в самом деле огромным, трехэтажным зданием, довольно красивым, украшенным массой того, что у нас лет через двадцать после войны стали называть «архитектурными излишествами» – и, по-моему, совершенно зря. Причем большая часть украшений, барельефов и прочего носила явно военную символику – рыцарские доспехи, щиты со всевозможным оружием и знаменами и тому подобное. Башенки, балконы с фигурными перилами, еще что-то (и посейчас не знаю, как называется, но красиво). Линда пояснила: ратушу заложили в честь победы во Франко-прусской войне, кстати, речь Бисмарка как раз десятилетию этой победы и посвящалась…

Ну, против этой войны я ничего не имел, наоборот.

Во-первых, французы, которым тогда пруссаки здорово накидали, до того дважды в том столетии к нам вторгались, не поленившись переться чуть ли не через всю Европу, – в восемьсот двенадцатом (когда пруссаки, кстати, были нашими союзниками), и в Крымскую кампанию (да и в Гражданскую устроили интервенцию), во-вторых, о чем известно гораздо меньше, в прусской армии были не просто наши военные наблюдатели – работал и русский медицинский отряд под началом знаменитого хирурга Пирогова, получившего потом от кайзера Железный крест…

Кузьмич затормозил у крыльца – каменного, высокого, широкого, с роскошной лестницей, на вершине которой сидели высокие каменные орлы – не поганые нацистские, а старые кайзеровские.

Возле крыльев стоял «Додж-три-четверти», а возле него курили, прислонив к каменным балясинам лестницы миноискатели, четверо саперов. Что-то это все не походило на ударную работу – пожалуй, она и в самом деле подошла к концу.

Мы с Васей и Линдой вылезли. Завидев меня, саперы побросали окурки и вытянулись. Троих я смутно помнил, а четвертого хорошо знал – старший сержант Мохов, три раза проверял нейтралку на предмет мин, перед тем как моим разведчикам предстояло уйти на ту сторону.

– Вольно, орлы, – сказал я и повернулся к Мохову: – Что, закончили?

– Да почти, товарищ майор. – Наверху осталось еще помещения четыре. Капитан Сомов там. Вы не к нему?

– Да где-то так, – сказал я и первым стал подниматься по лестнице.

Мохов меня не остановил, не сказал ничего насчет того, что посторонним запрещено – и мы смело вошли в распахнутую дверь, покрытую потемневшими резными панелями. В огромном вестибюле часового не наблюдалось.

– Ну, где тут твой исторический зал? – спросил я Линду.

– В путеводителях, старых, времен республики, писали, что налево.

А сама вдруг свернула в коридор направо – вялой, неуверенной походкой, все ускоряя шаг, подняв на уровень груди ладони с растопыренными пальцами.