– Мне послабления не надо. Пусть пайку моим добавит. И бой не чаще одного раза в неделю.

– Твои кто?

– «Доходяги». Я покажу.

– Гордый, стал быть, – неодобрительно глянул Старый.

– Какой есть…

– Иди. Я тебя найду, – дед развернулся, сложив руки за спиной, привычка давнего «сидельца», и пошёл к бараку уголовников. Их и «политических» всегда селили в разных строениях, чтобы «блатные» не борзели и не обирали не приспособленных к лагерному быту интеллигентов.

Осмотревшись, не идёт ли кто из часовых, поспешил к бараку. И вовремя. Возле печки была возня, трое насели на Мишу, сдирая с него тулуп.

Тот молча, но отчаянно сопротивлялся.

– Да что за день такой, – сказал я сам себе, – ну-ка, посторонись!

Пара чувствительных ударов и «экспроприаторы» отстали от моего соседа.

– Вы чего творите? Совсем оскотинились? – Я наклонился к Мише, подал руку, помогая подняться.

– Ты нас не стыди, – ответил один из троицы, патлатый тип, как волк из «Ну, погоди!», – кажный день мёрзнем и мёрзнем.

– Потому последнее отнять надо, чтобы он от мороза помер? – Я рефлекторно сжал кулаки и патлатый шарахнулся в сторону.

– Дадут ему казённое, – не унимался тип."

"– Вот сам казённое и поносишь… Кто посмеет чужое взять, отобрать или покрасть, сам лично зашибу, – я не стал повышать голос, гнев нашёл свой выход, клокоча в груди яростным пламенем, возможно, оттого каждое негромко произнесённое слово разнеслось по всему бараку, ударилось в тёмные углы, и было услышано всеми присутствующими.

Никто не посмел что-то вякнуть против. Все молчали. Только потрескивали дрова в печке. Ко мне подошёл Григорий, невозмутимый, как всегда.

– А я помогу. Ишь до чего дожили, спать в валенках ложимся, чтобы не украли!

Рядом встал Миша и Пашка, робко отступив за мою спину под взглядами заключённых.

Поднимались ещё мужики, и подумалось мне, что не всё ещё потеряно. И в лагере можно оставаться людьми.

А потом вспомнился Старый. И радость утихла. Смогу ли я не запятнать себя кровью? Если Чигурову затея понравится, он вынудит меня драться так или иначе. Зря согласился. Сожаление запоздало, что-то подсказывало мне – не отвертеться теперь от Старого.

Дед подошёл ко мне через три дня в столовой.

– Бугай, отойдём, – кивнул он в сторону.

Григорий потеснился, пропуская меня, проводив задумчивым взглядом.

Мы отошли к окну, Старый отогнал мужичка, что трепетно выбирал крошки махорки из самодельного кисета, сворачивая «козью ножку».

– Чигуров согласился на твои условия. Любопытно ему стало, – повернулся ко мне дед.

– Но это не значит, что он не велит убивать или калечить?

– Начальству не прикажешь, – кивнул старик, – и отказаться ты не можешь. Я слово дал. За тебя. Кому пайку добавить? Покажи.