Надо только подождать…

Когда же ловец оказался у себя, Бариста, в первый миг разразившаяся требовательным мяуканьем, враз стихла и начала виновато ластиться к ногам, словно спрашивая: чем помочь?

Тэд, едва стоя на ногах, все же нашел в себе силы добраться до заживляющего зелья в аптечке, а потом промыть рану. Оказалось, разошлось не так много. Скорее сказалась потеря крови, от которой кружилась голова. Ловец сумел наложить повязку и добрести до кровати. Как он упал на постель, он уже не помнил.

В себя он пришел на следующий день, ближе к обеду. Проснулся, как от толчка. Его тело, изможденное перегрузками, все это время отдыхало, зато мозг работал. Цеплялся за малозначительные детали, обрывки фраз, сопоставлял."

"Тэд встал, пошатываясь, добрел до гардероба, и, одевшись, открыл проход в лабиринт. Ему надо было еще раз взглянуть на улики. А конкретно, на тот обрывок записки с именем Закриана Дарка.

Когда он зашел к уликоведу, тот обрадовался:

— А, Тэд, принес еще один отсекатель? Та штука оказалась до жути занятной и я…

— У тебя все улики по делу Элгриса? — перебил его ловец.

— Да, — насупился мастер-актефактор. — Что именно интересует?

— Обрывок записки. Нужно взглянуть.

Уликовед принес требуемое быстро. Правда, вынул из коробки пинцетом, аккуратно подцепив за край, и в руки Тэду так и не дал.

Угол бумаги, на котором осталась лишь часть слова: «…рок. Закриан Дарк».

— Нарух считает, что там было что-то высокопарное, наподобие «покарает тебя рок», — пояснил уликовед. — У знати такие пафосные писульки в чести. Как и эффектные жесты. Лурк и вовсе посчитал, что этот Закриан вручил Элгрису письмо, а пока тот его читал — и огрел кочергой по голове. А потом вырвал из рук убитого писульку. Вот только обрывок, зажатый меж пальцами, не заметил, когда кидал бумагу в камин.

А вот у Тэда при виде этого «рок» возникли совершенно другие ассоциации.

Шенни.

Карлос встретил нас радушно. Сначала он даже не понял, что за девушка стоит за спиной аспиранта. А когда разглядел…. Руки старика затряслись, плечи всегда прямой спины ссутулилась, а с губ сорвалось:

— Деточка… Живая!

Я обняла его. Худой, жилистый, с пергаментной морщинистой кожей… Карлос так разительно отличался от моего отца, чуть полноватого, со здоровым румянцем на щеках.

Все-таки Карлос был мне почти как второй отец. Да почему почти? Он был моим крестным.

— Дядя Карлос! — отчего-то глаза сами собой наполнились слезами, а в носу защекотало.

Старческая рука погладила меня по спине.

— Ну полно, полно… А я все боялся поверить этим сплетникам — газетчикам. А ты и вправду жива, — он чуть отстранился: — Дай-ка, я как следует на тебя посмотрю.

До гостиной мы шли долго. С объятьями, рассказами ни о чем и обо всем сразу, с причитаниями Карлоса и моим шмыганьем.