"

"Слава легонько толкнул Сергея и прошептал:

– Вот как детей готовят профессионалы. У прокурора чесотка началась.

Сергей с волнением смотрел на ребенка. Это настоящий, взрослый подвиг. Как бы хорошо ни подготовил девочку Равников, она произносит не заученный текст. Она сознательно отвечает на вопросы, объясняет, анализирует. Она спасает мать!

– Марина, – перехватил вопрос прокурора Равников, – мы знаем, что ты рассказывала матери о том, как с тобой обращался отец. Как она на это реагировала?

– Мама очень пугалась. Она думала, я так придумываю. Она не могла поверить. Она добрая и простая.

– Что ты имеешь в виду, говоря «она простая»?

– Она не знала, что с детьми можно так поступать.

– И в тот день…

– В тот день она пришла, чтобы посмотреть, проверить. У нее стало такое белое лицо.

– А отец?

– Он обозлился. Он убил бы ее. И меня.

«Фу! – выдохнул Сергей. – Есть. Умничка».

Марину повели к выходу. У двери она оглянулась.

– Мама, – вдруг жалобно сказала она. – Я тебя люблю.

Галина плакала обильными, омывающими душу слезами, сжимая в руке промокший большой носовой платок Равникова.

Прокурор в прениях потребовал 12 лет строгого режима за умышленное убийство, совершенное с особой жестокостью.

Адвокат был немногословен.

– Меня часто поражает нравственная и правовая нетронутость представителей прокуратуры. В данном случае они имели дело с достаточно объективно проведенным следствием. А то потрясение, которое испытали все присутствующие во время показаний Марины Ивановой, должно было, по-моему, откорректировать заготовленную прокурором речь. О каком умышленном убийстве идет речь? У нас что, есть информация о том, что Галина Иванова с кем-то делилась подобным намерением, выбирала орудие преступления, подходящий момент, пыталась обеспечить себе алиби? Какая особая жестокость? Она вошла в квартиру и увидела, как большой, сильный мужчина истязает, уничтожает ее ребенка. Все слышали, как единственный свидетель убийства Марина Иванова сказала: «Он обозлился, увидев маму. Он убил бы ее». Я даже не знаю, зачем развивать эту мысль перед просвещенным судом. Разумеется, речь идет о необходимой самообороне в схватке с озверевшим подонком. О поступке более значительном, чем самооборона, – спасении своего дитя.

Знаете, я сейчас поставил себя на место этой несчастной женщины. Я представил, что увидел, как взрослый мужчина издевается над маленькой девочкой, над моей девочкой. И рядом нет никого – ни доблестной милиции, ни бдительных соседей. Я убил бы этого мерзавца совершенно сознательно и не менее сознательно пошел бы в тюрьму. Потому что у меня был бы шанс с ним справиться, скрутить, избить. Но у этой хрупкой женщины, со слабыми руками, очень больным сердцем шансов в подобной борьбе не было.