Поминки устроили тут же на лесной поляне, в близком соседстве с могильным холмиком.

Цыпа разостлал на траве шерстяное одеяло, а Том выудил из багажника нашего ""мерса"" спиртное ""горячительное"" и нехитрую закусь, состоявшую из мандаринов, палки копченой колбасы, хлебного батона и трехсотграммовой банки красной зернистой икры.

Я благоразумно решил обойтись без чисто формальных прощально-заупокойных речей. Просто щедро окропил маленький сиротливый холмик марочным коньяком перед тем, как выпить самому. Но даже отлично выдержанный ""Матр"" не сумел оптимизировать мое психическое состояние.

Стрелка барометра личного настроения как показывала на ""пасмурно"", так и замерзла там, негодяйка. Натурально-пакостное ощущение потерянности не исчезало. Кстати, мне уже пришлось испытать подобное чувство в нежном младенческом возрасте."

"Как-то зимой отец вез любимое чадо, завернутое в ватное одеяло, на деревянных санках без спинки и без страховочных бортиков. В то весьма далекое время родитель мой как раз заканчивал философский факультет Уральского госуниверситета и готовил дипломную работу. В общем, мысленно постоянно витал в заоблачных эмпиреях, решая основной извечный философский вопрос – об отношении сознания к бытию.

Поэтому, по ходу, и не заметил, что санки вдруг необычайно полегчали, освободившись от своего живого груза.

Мягко скатившись в сугроб на краю тротуара, я с удивленным отчаянием смотрел на быстро удалявшуюся родную фигуру в куцем драповом пальто и молчал. Разговаривать я тогда еще не умел, а зареветь в голос почему-то не догадался. Впрочем, в душевном дискомфорте пребывать мне пришлось совсем недолго – кто-то из прохожих строго указал незадачливому папаше на его безобразную расточительность в отношении собственного потомства.

Кстати, я был и остался единственным чадом в семье. Так что потеря явилась бы для предков не банальным расточительством, а настоящим банкротством – катастрофой. Но это так, к слову.

– Пусть земля будет покойному Наркоше лебяжьим пухом! – торжественно провозгласил я, намахнув первую поминальную стопку и закусывая сочным мандарином.

– И чего, Евген, ты так расстраиваешься из-за какого-то глупого попугая? слегка посетовал Цыпа, самозабвенно уплетая столовой ложкой свое излюбленное рыбное лакомство.

– Тебе, браток, таких высоких материй не понять, – без лишних дипломатичных обиняков популярно ""жеванул"" я молодому соратнику. – Поясняю для легкомысленных: сегодня я похоронил не просто пернатого друга, а личную розовую мечту. Надеялся, что после смерти моего тела душа сможет вселиться в Наркошу. В одной брошюрке читал, что попугаи аж триста лет живут. Лафа! Впрочем, нагло наврали зоологи, как видно на примере Наркоши.