Если я еще хоть минуту постою рядом с ним, у меня случится разлитие кислоты и желчи одновременно, так что я криво улыбаюсь, вдыхаю поглубже и делаю вид, что заметила кого-то знакомого в другом конце зала. Даже не извиняюсь, потому что Антон, разумеется, понимает, что я вру.

Он смотрит мне вслед, пока я иду, все быстрее и быстрее, к выходу из зала, прячусь за спинами тех, кто разоряет столик с фруктовыми тарталетками, выхватываю бутылку шампанского прямо из ведерка со льдом и выскакиваю в пустой коридор. Там привычно и как-то по-школьному режет глаза свет флюоресцентных ламп, почти не слышно музыку и очень холодно.

Я пью шампанское прямо из горла, давясь пеной и не отличая, что там за фруктовый букет, обещанный на этикетке. Почему никто еще не додумался выпускать шампанское с экстрактом пустынника и валерианы? Специально для нервных женщин тридцати с лишним лет, неожиданно повстречавшихся с бывшим мужем.

Поесть я с утра не успела, поэтому голова начинает кружиться моментально, в ногах разливается ватное тепло и меня чуть-чуть отпускает. Если бы можно было приравнивать пост-разводный синдром к пост-травматическому, у меня была бы инвалидность и шампанское мне бы выдавали ящиками по льготному рецепту. Хотя коньяком я тоже возьму.

Возвращаться в зал не хочется. Ни тарталетки с ежевикой, ни «Ты похорошела!» от бывших коллег мне сейчас не нужны. Веселиться как-то вообще расхотелось.

Но я еще не встретилась с Егором, который просил обязательно его найти, поэтому сбегать с бала тоже рановато. Так что я встаю с холодного подоконника, оставляя недопитую бутылку шампанского, и отправляюсь на поиски во-первых, туалета, во-вторых, логова сисадминов, которые наверняка заныкали себе все самое вкусное с фуршета. Если Егора не было в общей тусовке, то он наверняка там.

И когда я ковыляю по бесконечному холодному коридору мимо безликих дверей с табличками на греческом, русском и английском вперемешку, чьи-то руки вдруг ловят меня и увлекают в крошечную комнату, загроможденную коробками, пыльными мониторами, сломанными стульями и горами упаковочной пленки.

Знакомый запах «Кензо» бьет в ноздри — и я плыву.

Знакомые губы раскрывают мои — и у меня подгибаются колени.

Забыто и привычно поднимаюсь на цыпочки — он намного выше меня.

Поцелуй сносит мне голову — кровь вскипает и разбегается горячими волнами по застывшим от холода мышцам, мы сплетаемся языками, ловим руки друг друга, комкаем одежду и вцепляемся пальцами в волосы, дыхание ускоряется, кто-то из нас стонет — может, и я, но может, и он…

Я совершенно забываю подумать, возмутиться или даже понять, что происходит.

Пока он не отпускает меня и не говорит:

— Ты же просила это сделать.