Даша расплакалась, стала сбивчиво говорить, что Кирюха, наверное, оговорил доктора, и что он наврал чего-нибудь Опалину, а тот, дурак, поверил. И хотя она ничего не знала и не понимала, что происходит, Платон Аркадьевич поймал себя на мысли, что Опалин действительно слишком молод и что кто-то из деревенских и впрямь мог оговорить несчастного Виноградова.

– Ваня все время общался с приезжими комсомольцами, – заметил он. – Что они-то говорят? Может, они знают, в чем дело?

По лицу Даши он понял, что она не спрашивала ни Проскурина, ни Демьянову, но что она ухватилась за поданную ей идею и теперь от них не отвяжется.

Когда дочь кузнеца ушла, кузнечики вовсю скрипели в саду. Платон Аркадьевич вяло доел куриное мясо, не чувствуя вкуса. Ему было неприятно признать перед самим собой, что Опалин сумел застать его врасплох. «Разумеется, это от глупости. Что-то ему наклепали на бедолагу врача… Неужели он сам не понимает, какая он свинья? Ведь Виноградов тяжело болен…»"

"Он размышлял – и в то же время вспоминал, что Опалин произвел на него впечатление кого угодно, только не глупца, и что, несмотря на молодость, он был въедлив, последователен и упорен.

«Значит, он решил, что ему проще закончить свое дело, арестовав Виноградова, – подумал Киселев. – Кого-то же надо арестовать, чтобы отчитаться, и вовсе не просто так ему дали с собой эту бумажку». Думать об этом было так противно, что он ощутил во рту вкус ржавчины. «Вот оно, новое поколение, ради которого мы проливали кровь… Сволочи и карьеристы, которые идут по головам. Конечно, ему удобно будет иметь дело с Виноградовым. Отберет у него морфий, и бедняга что угодно подпишет…»

На следующее утро Киселев встал в прескверном настроении, которое ничуть не улучшилось, когда он увидел, что у Лидии красные глаза, и понял, что ночью она плакала.

Явился Пантелей, но вел себя вежливо, ничего не требовал и только намекнул, что племянник ему нужен для работ, а теперь, когда его увез с собой Опалин, все стало как-то зыбко и странно.

– Мы понятия не имеем, вернется ли товарищ Опалин, – сказала Лидия Константиновна с раздражением. – А что касается судьбы вашего племянника… Если он не арестован, то, наверное, вернется.

Пантелей шмыгнул носом, надел картуз, который мял в руках, и решился.

– Фельдшер утром вернулся, – сказал он.

– И что? – спросил Платон Аркадьевич напряженным голосом.

– Принимает.

– А о докторе он что-нибудь сказал?

– Сказал, заболел.

– На Лубянке он заболел, – проговорила Лидия Константиновна, не сдержавшись, едва Пантелей ушел. – Болезнь известная…

– Угрозыск – не ГПУ, – сказал учитель. – И они не на Лубянке, а где-то в другом месте.

– Ах, не говорите, чего не знаете, – напустилась на него учительница, которую обуревали дурные предчувствия.